Часть 15
Ожидать, что Гермиона не вернётся в состояние стыда, смущения и глубокой нервозности, как только осознание случившегося ударит ей в голову, было бы… по меньшей мере наивно.
Наверное поэтому Драко замечает этот момент сразу: её мышцы, ещё секунду назад расслабленные в воде, напрягаются. Позвоночник выпрямляется, дыхание задерживается, а пальцы, прежде лениво покоившиеся на его коже, медленно сжимаются. Он почти слышит, как в её голове начинают хаотично выстраиваться тактические схемы отступления.
Драко не двигается, не пытается удержать её или что-то сказать. Гермиона сама осознаёт, что если хочет вылезти из воды, ей придется подняться — прямо перед ним. Несмотря на то, что нижняя часть комплекта её белья всё ещё покоилась на бёдрах, никто из них не решился бы опровергнуть тот факт, что Гермиона была скорее... голой.
Драко не тратит покидающие его силы, чтобы залезть в её голову снова, потому что всё слишком очевидно и так. Поэтому он лишь едва заметно хмыкает, игнорируя то, как Гермиона вздрагивает, и предлагает вновь:
— Я могу закрыть глаза, если тебе будет так проще, — Драко ослабляет хватку своих рук, позволяя девушке отстраниться и сделать свой выбор.
Гермиона не пытается делать вид, что они не повторяют ситуацию, и едва слышно выдыхает:
— Закрой.
Драко покорно прикрывает глаза, ощущая, как тепло её тела пропадает, а уровень подостывшей воды опускается. В этот раз он не слышит звуков одежды: Гермиона лишь хватает вещи и молча выскальзывает из ванной комнаты. Признаться честно, Драко практически рад этому.
Он с большим трудом открывает глаза спустя несколько долгих минут и бросает взгляд в сторону угла, где, разумеется, никого нет. Драко смотрит туда какое-то время, и его лицо абсолютно пустое.
Вода становится всё холоднее.
Он устало выдыхает, отворачиваясь, и прикрывает глаза обратно, чтобы в следующую секунду соскользнуть спиной по бортику ванны и уйти под воду с головой.
***
Весь оставшийся день они оба молчат.
Драко даёт Гермионе пространство, не вмешиваясь в её вечер, и заглушает муки совести, когда его голова касается подушки. Он чувствует себя таким измотанным и опустошённым, что засыпает, даже не додумав свою мысль до конц-...
***
Джинни не может перестать смеяться, рассматривая смущённые лица Гарри и Гермионы. Где-то на подкорке маячит мысль, что она должна быть недовольна и, возможно, даже устроить сцену ревности, но, во-первых, речь шла об этих двоих, а, во-вторых, ситуация оставалась до ужаса нелепой.
Когда Драко заходит на кухню, привлечённый истерическим хохотом Джинни, та смотрит на него с явным азартом в глазах, довольная появлением слушателя, и явно готовится рассказать какую-то увлекательную историю.
— Что я пропустил? — спрашивает Малфой, едва сдерживая порыв улыбнуться чисто автоматически.
Джинни глядит на него с широкой улыбкой:
— О, ничего особенного, просто Гарри только что притёрся к Гермионе сзади и почти...
— ...не говори! — пытается перебить её сразу два стройных голоса, но Джинни продолжает:
— ... Нет, я настаиваю! Это был поцелуй!
Брови Драко летят вверх, когда он окидывает эту красную от стыда парочку взглядом, не понимая, как ему реагировать на это. С одной стороны, услышанное отзывается чем-то неприятным внутри, с другой — Джинни хохочет так, что почти начинает икать, а Гермиона и Поттер слишком отчаянно отказываются смотреть друг другу в глаза...
— Объясните?.. — всё же просит Драко, бросая жалкие попытки что-либо понять. Гермиона поджимает губы и отводит взгляд, и тогда Поттеру ничего не остается, кроме как вздохнуть и негромко сказать:
— Я перепутал Гермиону с Джинни, — он бросает неуверенный взгляд в сторону младшей Уизли, и та громко хмыкает.
— Как? — спрашивает Драко тупо, потому что единственное, в чём девушки реально были похожи — это рост. Всё остальное, и в первую очередь, чёртовы волосы, которые более чем заметны со спины, буквально кричит об их различиях.
Гарри пытается подобрать слова, но теряется, бегая взглядом по кухне, и тогда Джинни приходит на помощь:
— Гарри решил, что это я, потому что обычно я готовлю по утрам, — Драко бросает быстрый удивлённый взгляд на Гермиону. Готовка? Что-то новенькое. — И сейчас на ней моя кофта, потому что у Гермионы всё ещё мало вещей, а мы решили заняться стиркой после, и я дала ей свою...
— И я наклонилась, — негромко вставляет Гермиона, кусая губу, когда сквозь стыд неожиданно проступают первые крохи веселья от осознания ситуации. — Потому что искала большую тарелку, и, видимо, Гарри решил, что это была Джинни... И когда я выпрямилась, то... ну... в общем, да.
Драко не сдерживает громкого фырканья, наблюдая за робкой улыбкой Гермионы в сочетании с хмурым выражением лица. Джинни снова смеётся, а единственное что делает Гарри — обречённо стонет, закрывая лицо руками.
— Убейте меня, — просит он приглушенным голосом, и тогда Гермиона неожиданно поддаётся атмосфере и несильно бьёт его в плечо:
— Э-эй! Обидно вообще-то!
Гарри смотрит на неё огромными глазами и всерьёз готовится начать оправдываться, но Джинни закрывает ему рот ладонью и утягивает в собственные объятия, не переставая улыбаться:
— Сделай милость, — шепчет она ему на ухо. — Не продолжай!
— Думается мне, во всех, кого когда-либо целовал Поттер, он видел тебя, Джинни, — говорит Драко, и рыжая переводит на него довольный взор.
Гермиона в этот раз прыскает в кулак, и Гарри бросает на неё предательский взгляд.
— Почему ты смеешься? Тебе должно быть тоже неловко!
— Мне неловко, — кивает Гермиона, стараясь казаться серьёзной, но тут же выдыхает сквозь сдержанный смех. — Но это чертовски смешно.
Гарри снова стонет, но в этот раз громче.
Драко случайно пересекается взглядом с Гермионой. Она всё ещё улыбается ему из-за остаточного веселья, и в глазах у неё тепло, с которым он ещё не привык справляться. Малфой быстро отводит взгляд и, пользуясь моментом, берёт чайник, чтобы налить себе чай.
— Ладно, раз мы разобрались с вашими любовными треугольниками, можно вернуться к чему-то более важному, — говорит он, делая вид, что теряет интерес к обсуждению. — Что в меню?
***
Их завтрак оказывается совершенно обычным и представляет собой остатки всего того, что нашлось на кухне, потому что Гермиона так и не реализовала свою затею, не успев даже начать. Потому что дальше был Гарри, была Джинни, был Драко... Гермиона кусает губу и прикрывает глаза, пытаясь взять под контроль эту странную смесь: стыд и неловкость вперемешку с весельем.
Размышлять о поцелуе с Гарри было странно. Во многом, потому что Гермиона не успела даже понять, что происходит, когда тепло губ пропало, сменившись возгласом ужаса и осознания.
Она лениво перебирает в голове все возможные моменты их близости и легко видит ту самую линию, что всегда разделяла их до от после. Гермиона вспоминает слухи и неловкие вопросы: она не признаётся, но однажды случайно подслушала, как Сириус спрашивал Гарри об их взаимоотношениях с подругой, после чего Гермиона целую неделю до конца каникул не могла заставить себя смотреть им обоим в глаза. Ещё, конечно же, был четвёртый курс и отвратительная Скиттер, но единственный момент, когда они оба были к краю ближе всего случился намного позже. Когда Рон ушёл, когда они остались вдвоём, брошенные в эту борьбу с непонятно чем.
Гермионе сложно вычленить что-то, кроме отчаяния и глухой тоски, из того периода, а потому почти неудивительно, насколько они оба стремились получить хоть каплю тепла. Они спали в одной постели, стали единственными собеседниками, видели худшие стороны и проявления друг друга, злились, срывались, из последних сил поддерживали, как могли.
Но линия осталась на своем месте, потому что у Гарри в сердце была Джинни, а Гермиона нуждалась в брате и друге больше, чем в любовнике.
В голове проносится их вчерашний диалог с Драко о бесперспективности возможных отношений с Гарри. Пока Гермиона задумчиво жуёт тост, её взгляд скользит по Малфою: он читает газету, периодически отвлекаясь, чтобы сделать очередной глоток чая. Он выглядит спокойным, почти что нейтральным и равнодушным, но Гермиона продолжает смотреть на его лицо сразу по двум причинам: во-первых, она не хотела что-то упустить; во-вторых... ей было приятно на него смотреть.
Малфой был слишком конвенционально красив, чтобы отрицать. Интересная смесь прямых и немного жестковатых маскулинных черт в лице в сочетании с почти феминной грацией, безупречной осанкой и мягкими волосами.
И тем не менее, он никогда не привлекал её раньше. Малфой, которым он был в школе — высокомерный, эгоистичный, наглый, доставучий, мерзкий засранец, который никогда не мог оставить Гарри в покое: задевал, цеплялся, провоцировал. Он издевался над Роном за благосостояние семьи, он обзывал её самыми отвратительными словами. Малфой был худшим человеком, с которым можно было бы общаться, а Гермиона... она никогда не смотрела глубже.
Главный минус устройства мира — как она понимает со временем — состоит в том, что теория никогда не равна практике. Любая история, складно описанная на бумаге, расставленная в правильном порядке событий, с чёткой мотивацией действий, никогда не найдёт отражения в реальности, если не смотреть на неё ретроспективно.
Парадокс жизни, по сути своей, заключается в том, что ты должен проживать её, идя вперёд, но способен понять, только обернувшись назад.
Гермиона соотносит в голове двух Драко: одиннадцатилетний придурок, оскорблённый отказом Поттера и нейтральный, пытающийся не-герой почти не стыкуются. Она пытается простроить в голове линии объяснений, почти сразу скидывая половину на возраст, на воспитание, на предубеждения, впитанные с молоком матери, на тысячи других отговорок.
И тем сильнее и ярче становится на фоне других та линия, что всё изменила.
Гермиона пытается представить, что бы она чувствовала, если бы мама умерла на её руках, и задумывается, могло бы это поменять всё? Заставить отказаться от своих убеждений, от ожиданий, от собственного мнения?
Спустя несколько минут раздумий она приходит к двум простым выводам. Во-первых, вероятнее всего, произошедшее просто стало последней каплей — последней из миллиона песчинок, что падали в течение многих лет, прежде чем перевесили чашу в другую сторону. Эта первая мысль кажется очень логичной и реалистичной.
Но второй вывод заставляет Гермиону уязвлённо нахмуриться, потому что было сложно ответить на довольно неоднозначный по сути вопрос даже себе самой. Мог ли Драко любить Нарциссу больше, чем Гермиона любила свою маму?
Гермиона снова фокусирует свой взгляд на лице напротив, пытаясь найти на нём подсказки, но резко напрягается от удивления, когда сталкивается с ответным взглядом серых глаз. Все мысли испаряются из головы быстрее, чем она успевает их остановить. Это ощущается как сбой.
Драко выглядит почти недовольным подобным вниманием, словно знает, о чём она думает, а Гермиона лишь нервно кусает губу и слишком показательно переключается на недоеденный завтрак. И если даже минута пристального внимания и его взгляда ощущается на ней как выжженная дыра, то неудивительно, что Драко почувствовал её столь долгий и изучающий.
Гермиона жуёт хлеб слишком тщательно, но всё равно нелепо давится крошками и кашляет, краснея. Джинни обеспокоенно постукивает её по спине, а Гарри встаёт из-за стола, чтобы налить ей стакан воды. Драко чуть шевелится, будто собирается что-то сказать, но передумывает и возвращает своё внимание газете.
Гермиона устала выставлять себя дурой.
***
— Так что это всё же за рецепт?
Голос Джинни вырывает Гермиону из пустых мыслей, и она отрывает голову от готовки, чтобы сказать одно простое:
— Мамин.
Джинни выглядит удивлённой, но не расспрашивает дальше: вместо этого просто подходит ближе и заглядывает в небольшую записную книгу сама.
— У вас с ней похожий почерк, — бросает она задумчиво, и Гермиона неожиданно хмыкает:
— Учитывая, что она врач, я не уверена, что это комплимент.
— Я научилась разбирать его довольно давно, — Джинни пожимает плечами и ставит локти на столешницу, опуская голову на раскрытые ладони и продолжая изучать рецепт.
Гермиона не отвлекается от перемешивания теста большой деревянной ложкой, но тоже бросает взгляд на рецепт перед собой — на строчки, выведенные чёрной ручкой на пожелтевших страницах, слегка смазанные в некоторых местах, где пролилась вода или остался отпечаток муки.
Она помнит этот почерк с самого детства. Как мама записывала быстрые заметки на уголках газет, на листочках от блокнотов, на обороте рекламных буклетов. Как на кухне всегда был беспорядок из рецептов и газетных вырезок. Потому что отец часто водил жену в рестораны с необычными блюдами, которые хотел попробовать, а мама, воссоздавая их дома, всё равно готовила по-своему.
— Она тоже любит чёткие правила? — интересуется Джинни.
Гермиона медлит, прежде чем пожимает плечами.
— Не совсем. Я никогда не видела её с кулинарной книгой, но она всегда что-то писала. Брала старые рецепты и меняла, как ей хотелось. Иногда просто говорила, что «почувствовала, что так будет лучше».
Её голос звучит ровно, но где-то внутри всё же что-то ёкает.
— Она бы не узнала меня сейчас не только потому, что я стёрла ей память, — добавляет Гермиона, пытаясь сделать свою улыбку легкой. — Я всегда ненавидела готовить.
Джинни внимательно смотрит на неё, склонив голову набок.
— Может, тебе написать ей?
Гермиона вздрагивает, и её пальцы сжимают деревянную ложку сильнее.
— Джинни.
— Я понимаю, что она не поймет, кто ты, но ты можешь попробовать завязать беседу, может...
— Она меня не знает, — жёстко обрывает Гермиона, не повышая голоса. — Не уверена, что хочу становиться подругой собственной матери. И не представляю, зачем ей подруга, которая годится ей в дочери.
Тишина между ними повисает, как тяжёлая штора.
Джинни медленно кивает, не сводя с неё глаз.
— Прости, — говорит она после паузы.
Гермиона молча кивает и возвращается к тесту.
Возможно, её мама прямо сейчас тоже готовит пирог, шутит про папу, рассказывает про очередную сложную пациентку. В другой вселенной маленькая несуществующая в её мире Гермиона несомненно сидела бы на столешнице, болтала ногами и ворчала, что не хочет пробовать тесто, потому что там сырые яйца.
— Ты задумчивая сегодня, — негромко комментирует Джинни.
Густое тесто медленно сползает с ложки обратно в миску, оставляя за собой ленивые завитки, которые медленно расползаются по поверхности.
— Просто устала, — выдыхает она, слегка хмурясь, и снова принимается мешать.
Джинни не спешит ей верить.
— И всё же, о чём ты думаешь? — она отрывает локти от стола и встает ровнее.
Гермиона пытается делать вид, что сосредоточена на рецепте, но кого она обманывает? За прошедшие пятнадцать минут она даже ни разу не перечитала список действий, и явно мешает тесто дольше, чем нужно. Этот процесс достаточно успокаивающий. Но недостаточно, чтобы не чувствовать на себе внимательный взгляд.
— Я… — начинает Гермиона, но замолкает, потому что сказать это вслух куда сложнее.
Джинни терпеливо ждет.
Гермиона выдыхает, опускает ложку на край миски и, не поднимая глаз, пальцем стирает комочек муки с деревянной поверхности стола.
— Вчера… — она нервно облизывает пересохшие губы. — Я… я была с Малфоем.
Джинни приподнимает брови.
— Ну, это не новость. Я же провожала тебя на прогулку. Да и к тому же, — едва хмыкает, — вы постоянно вместе.
Гермиона прикусывает губу.
— Нет, я имею в виду… мы были вместе.
— Я... всё ещё не уверена, что понимаю... — хмурится Джинни.
Гермиона медлит. Она чувствует, как внутри всё сжимается. Как будто стоит на самом краю чего-то большого и необъяснимого. И чем больше она пытается удержать равновесие, тем сильнее качается земля под ногами.
— Я зашла к нему… в ванную, — признается она, всё ещё избегая взгляда подруги.
Джинни моргает, явно не ожидая такого продолжения.
— В смысле — зашла?
Гермиона нервно усмехается, стискивая пальцы в кулаки.
— Он принимал ванну, а я… я попросила разрешения присоединиться.
Тишина в комнате становится почти осязаемой.
Гермиона наконец решается поднять голову, и Джинни встречает её взгляд широко распахнутыми глазами.
— Ох, — говорит она после слишком долгой паузы. Хотя в её голосе ни намека на то, что Гермиона пытается так отчаянно разыскать: ни осуждения, ни поддразнивания.
— Это не совсем то, о чём ты думаешь, — аккуратно поправляет, но Джинни обрывает немного рвано:
— Я даже не успела ничего подумать.
Гермиона прикрывает глаза, глубоко вздыхая и наполняя лёгкие кислородом, когда говорит совсем негромко:
— Это было... — выдыхает так же медленно, — странно.
Джинни не перебивает.
— Я не знаю, зачем я это сделала, — Гермиона смотрит в миску, но на самом деле не видит ничего. — Я просто… Мне было холодно, и я зашла. А потом мы сидели напротив друг друга.
Джинни по-прежнему молчит.
— А потом я села к нему на колени. Но мы не занимались именно... сексом, — внутренний голос спрашивает с сухой издевкой: а как это называется?
Джинни моргает.
— Ох.
Гермиона больше ничего не добавляет, но и не смотрит на подругу. Всего на мгновение она думает о том, должна ли переживать: мало ли что подумает Джинни, но Гермиона легко отгоняет эту мысль, как назойливую мошку.
— Тебе понравилось? — спрашивает девушка, возвращая утерянное внимание.
Гермиона молчит некоторое время, а когда говорит, то озвучивает совсем не то, что собиралась:
— Я испытала оргазм.
Лицо Джинни становится более сосредоточенным, и Гермиона отчаянно рада, что может сказать кому-то об этом прямо. В конце концов, опций у неё было не так уж и много. Драко... эм-м, и так в курсе. Гарри — о, страшно даже представить, как именно он бы отреагировал. Гермиона почти уверена, что он бы очень старался держать себя в руках, но подобные вопросы обсуждать с ним было бы слишком. В конце концов, ещё пару часов назад, Гарри чуть не сгорел со стыда, просто коснувшись её губ по ошибке.
— Я не знаю, что было бы правильно сказать, — в итоге искренне признается Джинни, и Гермиона эгоистично рада тому, что не одна испытывает это чувство замешательства. — Но... что ж, Малфой молодец, раз у него получилось доставить тебе удовольствие.
Гермиона поднимает немного растерянный взгляд на подругу, но кивает, слегка заторможенно. А затем признаётся:
— Я не понимаю, что делать дальше.
Джинни молчит, прежде чем уточнить:
— Ты имеешь в виду в целом? Или с точки зрения конкретных действий развития вашего не-секса...
— Вообще-то оба варианта, — Гермиона хмуро хмыкает, но смешок получается грубым, смущённо злым.
Вот уже несколько часов она пытается убедить себя, что ей необходимо перестать смущаться, но, при этом, прокручивает в голове произошедшее снова и снова. Гермиона не знает, куда делась вся её смелость: видимо, осталась в том первом порыве и касании с её стороны.
— Расскажи сначала, как тебе, ну, то, что было? — спрашивает Джинни аккуратно, но Гермиона всё равно заметно напрягается.
Линия челюсти сжимается, и холодные мурашки пробегаются по предплечьям — это чувство странное, липкое, неприятное. Гермиона уводит взгляд в сторону, пытаясь то ли найти ответ, то ли сбежать от него. Тишина словно подгоняет её сказать хоть что-то, заполнить пустоту, но она не ведётся на эти манипуляции и пытается осмыслить происходящее. Или произошедшее.
— Тепло, — выдыхает она почти неосознанно, заправляя выпавшую прядь волос куда-то за ухо. — Мне было приятно, когда я была в процессе, а теперь очень... странно.
Нового слова для описания так и не находится.
— Скажи мне, — просит Джинни негромко. — Тебе было приятно, потому что тебе нужен был сам процесс и понимание, что это твой собственный выбор? Или потому что это был Малфой?
Гермиона громко выдыхает через нос.
— Почему это не могут быть оба варианта?
Джинни опускает взгляд вниз, и Гермиона цепляется за него, немного удивлённая:
— Что? — почти что требует.
Джинни поджимает губы и отвечает тихо, с тоской в голосе:
— Мне просто жаль.
Гермиона непонимающе хмурится и переспрашивает немного глупо:
— Кого?
— Вас обоих, — отвечает Джинни честно, всё же поднимая свой взгляд на подругу, но непривычно мнётся и явно пытается подобрать слова. — Я всегда буду на твоей стороне, знаешь? Даже если мне придется воевать за тебя с Гарри, — признание удивляет Гермиону, — но я не могу сказать, что мне не жаль Малфоя.
Гермиона дёргает головой, уводя подбородок в сторону, и движение резкое, хаотичное, словно на скулу приземлился след от ментальной пощёчины. Она хмурится сильнее и опускает взгляд вниз, испытывая сильный прилив жаркого стыда. Джинни, конечно же, замечает это и пытается исправить ситуацию:
— Это не значит, что ты плохая! — восклицает она чуть громче, чем нужно, и они обе оглядываются в сторону двери. Подумав ещё секунду, Джинни взмахивает палочкой: ни один звук не выйдет за пределы кухни. Им не нужны свидетели сейчас. — Пожалуйста, Гермиона, ты поняла меня не так.
Гермиона молчит, не переставая кусать губы, но ничего не говорит — даёт подруге продолжить.
— Я не буду делать вид, что понимаю, что между вами происходит, но мне плевать. До тех пор, пока он помогает тебе, я считаю, что тебе можно всё. Это не честно по отношению к Малфою, но мой друг — ты. Ты в приоритете.
В этот момент Гермионе и самой становится жаль его. На собственный вопрос «А кто будет ставить в приоритет Драко?» ответа не находится, и волна ненависти к себе самой поднимается выше.
— Но он тоже не ангел, верно? — напоминает ей Джинни, и у Гермионы получается сделать быстрый вдох. — Он был мерзавцем дольше, чем хорошим человеком, поэтому я считаю, что ты имеешь право использовать его так, как тебе нужно.
Она делает быструю паузу, а потом добавляет чуть менее уверенно:
— К тому же, он кажется и сам не против...
Гермиона хватается за последнюю мысль и прокручивает её в голове, словно отрывая лепестки невидимой ромашки: против, не против, против, не против, против...
— Не против... — бормочет она себе под нос, повторяя неосознанно, и Джинни чуть склоняет голову, наблюдая.
— Ты спрашивала его об этом?
Гермиона хмурится.
— Как? «Малфой, ты не возражаешь, что я использую тебя и плюю на твои чувства и желания, потому что пытаюсь разобраться с той горой дерьма, что засела у меня в голове? Что пытаюсь заменить тобой грёбаного мёртвого психопата? Что пытаюсь обмануть себя, что держу ситуацию под контролем? Что схватилась за тебя, как за первого встречного, кто проявил ко мне нежность? Что не уверена, не разрыдаюсь ли на твоей груди, если мы решим сделать что-то большее? Что не начну видеть в тебе такого же мерзкого насильника?». Определенно, каждая фраза — просто великолепна. Уверена, он оценит.
Джинни привычно застывает, пытаясь проглотить услышанное и всплыть на поверхность. У неё будет время подумать об этом позже, но сейчас она хочет быть полезной. Гермиона ловит это на её лице, и ситуация злит её. Она знает, что дело вовсе не в Джинни, а в ней самой, но эмоции слишком сильны, чтобы слушать логику.
А потому Гермиона вцепляется пальцами в миску с тестом и резко швыряет её в стену с громким и отчаянным:
— Чёрт побери!.. — на последнем слоге, совершенно неожиданно для самой себя, срываясь на слёзы.
Они появляются резко, брызгают из глаз, словно только и ждали бреши в её самообладании. Гермиона всхлипывает, обхватывая себя руками, захваченная врасплох, и пытается сдержать дикую смесь эмоций внутри. Никчёмная, никчёмная, никчёмная...
— Я так больше не могу! — протягивает она вслух, рыдая, и поворачивается к Джинни, которая стоит почти вплотную, но не прикасается к ней: знает, что Гермиона не хочет этого сейчас.
— Гермиона... — голос Джинни едва слышен, и в её глазах тоже появляются слёзы, из-за чего Гермиона кусает губы и отворачивается, не желая их видеть.
Это кажется немного диким, насколько быстро она начинает почти что захлёбываться в рыданиях, и даже не пытается их сдерживать — понимает, что не сможет. Их слишком много, слишком громко, всё — слишком.
Она расцепляет собственную хватку на своих плечах, но только чтобы вжаться в столешницу в поисках опоры: ноги ослабевают, а грудь пробивает всхлипами. Гермиона наклоняется, едва не ложась на неё грудью, но в итоге выставляет локти вперёд. Вопрос набатом бьёт в голову, и она практически неосознанно повторяет его вслух:
— Почему я? — слова срываются шёпотом, но прознают комнату, словно нож.
Джинни дёргается, делая шаг то ли вперед, то ли назад, но её силуэт лишь сильнее расплывается на периферии. А Гермиона думает о том, что сказала и тихо всхлипывает, со странным осознанием повторяя:
— Почему это, чёрт побери, случилось со мной? — она вскидывает голову; глаза налитые слезами, красные, немигающие. — Чем я заслужила это, Джинни?
Изо рта Джинни вырывается полувсхлип-полустон, из её глаз уже текут слёзы, они обнимают её покрытые веснушками щёки, и Гермиона бегает взглядом по её лицу в поисках ответов. Джинни пытается что-то сказать, открывая рот, но захлопывает его обратно. Фраза «но ты не заслужила» почти наверняка сделает только хуже.
Гермиона разжимает пальцы, и они дрожат, как будто она слишком долго пыталась удержать в своей хватке что-то тяжёлое.
— Я была хорошим другом, — её голос почти умоляющий, почти детский. — Я была хорошим членом Ордена. Я б-боролась до конца, я помогла Г-гарри, я разгадала загадку, я пыталась всем помочь, я п-пыталась всех защитить...
Гермиона опускает взгляд куда-то вниз, и её голова слегка двигается из стороны в сторону, словно она пролистывает картинки перед глазами, смахивая очередной эпизод в сторону.
— Я-я... — возвращает взгляд к Джинни, и на её лице осознание предательства. — Я заслуживала того, чтобы меня... — новый всхлип. Она вдыхает резко, проталкивая воздух в лёгкие на каждой отдельной букве «у», пока говорит: — У-у-у-уберегли.
— Гермиона... — Джинни снова глупо повторяет её имя. В её голосе отчаяние, когда она всё же делает шаг вперёд, протягивая к ней руки, но Гермиона шарахается в сторону и с опаской смотрит сквозь пелену слёз. Её брови хмурятся.
— Почему никто не спас меня?
Джинни не спорит с ней, не говорит, что вообще-то её спасли: вот она здесь, сейчас, стоит перед ней, и она жива, и всё могло закончиться намного хуже. Она молчит, потому что в глубине души знает эту страшную правду.
Гермиону не спасли.
И не уберегли.
И не защитили.
Она может бесконечно врать Гарри в лицо и успокаивать его, она может гладить по плечу своего брата и говорить, что никто из них не виноват, она может смотреть в зеркало и повторять себе это как мантру. Но в глубине души она знает — Гермиону, которая столько раз спасала их всех, они не смогли спасти хотя бы раз.
Гермиона сдавливает виски пальцами, как будто пытается сжать все свои мысли в одну точку и перестать их слышать, остановить поток. Её сгибает пополам, и она сползает вниз, теряя равновесие и касаясь коленями пола. Ей самозабвенно хочется лечь на него, сжаться в позе эмбриона и навсегда остановить время.
Джинни падает на колени в тот же миг — ей, наверное, должно быть больно — и хватается за Гермиону, вынуждая ту ответно вцепиться в себя. Гермиона больше не контролирует, что именно озвучивает:
— Я в-верила, что за мной придут, — она начинает немного сипеть из-за сведённых связок. Горло напряжено так сильно, что больно говорить: — Я ждала, ж-ждала, ждал-ла…
Гермиона сжимает свою руку сильнее, и Джинни слегка ёжится, но не пытается отстранить её пальцы. Выцветшие карие глаза пугают: зрачки увеличиваются, а брови приподнимаются, когда выражение абсолютного шока появляется на лице Гермионы, и она смотрит на Джинни в ужасе.
Что-то останавливает её дыхание.
И почти грозит остановить и сердцебиение.
Всего на секунду Гермиона выглядит абсолютно чужой — словно другой человек. Её потухшие глаза смотрят куда-то сквозь пространство.
Волосы встают дыбом, когда она продолжает шептать на грани слышимости:
— Я-я... лежала там.
Джинни не успевает сдержать собственной очевидной реакции, когда до неё доходит...
— Я-я слушала шаги...
Это не предположение — это воспоминание.
Гермиона смотрит перед собой огромными глазами, словно читает текст по бумажке, пока говорит дальше:
— Каждый раз я верила, что это кто-то, кто спасёт меня. Но это был... — Гермиона содрогается, на её лице проскальзывает странная эмоция, — Не Гарри.
Она замолкает, а потом смотрит Джинни в глаза, словно признаётся в чём-то ужасном:
— Это всегда был не он, Джинни, — след от слёз уже даже добрался до шеи, но Гермиона словно впервые осознаёт всё до самого конца. — Это не был Рон. Это не была... — срывается на полузвуке, — ...ты.
Джинни плачет громче, и её брови изгибаются в выражении мольбы, но она не успевает ничего сказать, потому что Гермиона продолжает:
— Никто из вас не приходил так долго, и я была там одна, — что-то особенно болезненное пробегает по её лицу. — Я не видела никого живого, кроме них, Джинни. Я видела мёртвых людей, они были кругом, но никто из них не был жив, они все... все умерли, Джинни. Мертвы. Все!
Её голос срывается, но внезапно звучит слишком громко на контрасте, когда она вскрикивает, захлёбываясь и звуком, и рыданием сразу:
— Почему я?!
Гермиона отпускает Джинни и запутывается пальцами в собственные волосы, сжимая их и вытягивая за корни. Чужие руки пытаются её остановить с лихорадочным «Гермиона, не надо!», но она не замечает. В какой-то момент кажется, что её сейчас вырвет.
— Я не была слабой! Я не была глупой! Я была лучшей из нас! — Джинни дёргается, словно каждое слово бьёт по ней, как пощёчина, и она с горящим лицом кричит:
— Прости меня!
Гермиона не слышит её: она пытается дышать, но вдох-вдох-вдох, каждый из них, не даёт ей ничего. Она слышит, как сердце бьётся в ушах, и с каждым новым ударом появляется что-то ещё: хруст сломанного ребра, раздробленная коленка, вывихнутое плечо, синяки на шее, выворачивающая внутренности лавина Круцио. Картинки бьют в голову с громкими «бум. бум. бум. бум», и Гермиона снова хватается за виски.
Джинни заключает её в собственные объятия, удерживая дрожащее тело, хотя её саму пробивает страшный тремор. Гермиона улавливает её шёпот лишь на фоне: «Прости меня, Гермиона, пожалуйста, прости меня, мне так жаль, прости меня, пожалуйста, прости, это всё моя вина, прости меня...»
Извинения сливаются в один поток и не прекращаются, пока Гермиона не замечает, что утыкается лицом в её плечо: ткань кофты совсем мокрая от слёз. Она сжимает руки на её спине, задавая последний вопрос:
— Почему я до сих пор жива, Джинни?
Объятия становятся почти стальными, они сдавливают её как тиски. Внезапно это пугает, из-за чего Гермиона резко вырывается. Джинни, кажется, чётко уловив этот момент, сама едва не отпрыгивает в сторону, предоставляя ей свободу.
Гермиона дышит резко, рвано, остаточные всхлипы идут как будто сами по себе, пока Джинни плачет молча, почти что... разбито. Гермиона смотрит на неё совершенно осознанно, когда сипит:
— Я должна была умереть там.
— Нет! — восклицает Джинни, снова вздрагивает, но всё же остаётся на месте. Гермиона внимательно смотрит на неё, пытаясь понять такую реакцию, потому что это было очевидно:
— Я не должна была выжить.
— Но ты жива!
Гермиона проводит ладонью по лицу, смазывая слезы, прежде чем произнести:
— Лишь потому что они не давали мне умереть, — она впервые говорит об этом так уверенно, когда новые кусочки пазла соединяются между собой. Потерянные, недостающие, они встают на свои места медленно, плавно, но с каждой минутой открывают всё больше. — Это всегда было только их решение, Джинни.
Гермиона сама протягивает к ней руку, и девушка тут же хватается за неё. Вторая рука сжимает ткань собственной кофты в районе груди, где давит сильнее всего.
— Мне так больно...
Голос снова срывается.
— Так больно.
Она закрывает глаза, и темнота вокруг становится ощутимее, чем когда-либо.
— Я больше не могу.
Гермиона, видимо, выпадает из реальности на какое-то время, потому что когда она открывает глаза в следующий раз, то снова находит себя в объятиях. Джинни качает её на руках, как ребенка, плотно прижимает к себе, шепчет что-то бессвязное, тихое. Бесконечные «прости» сливаются в извращённую колыбельную.
Лишь когда голос Джинни замолкает, и остается лишь её тёплое тело рядом, Гермиона просит:
— Не говори ему об этом, — не уточняет, о ком идёт речь, но это и не нужно. — Он не заслужил этого. Ты права.
Джинни молчит, но Гермиона чувствует движение её головы: девушка кивнула.
А затем, вот так, совершенно легко и просто, сидя на полу кухни, они обе подумали об одном и том же.
Из всех людей, окружавших Гермиону, Драко Малфой был единственным, кто не должен был её защищать.
Оберегать.
Спасать.
Он не был ей другом, он ничего ей не обещал, ничего от неё не хотел, никогда не был сам ею спасен. Драко Малфой — единственный из всех, кто не был ей должен. И потому как-то так очень смешно и неожиданно вышло, что он — только он её не подвел.
Гермиона отстраняется от Джинни, выныривая из объятий, и все эмоции покидают её вместе с высохшими солёными слезами, следы от которых стягивают кожу лица и шеи. Она поворачивает голову, словно пытаясь вспомнить, где находится, и замирает, уставившись на стену, пока её всё ещё мутит.
— Исправь? — бросает Гермиона негромко, но в голосе слышна мягкая просьба.
Джинни прослеживает траекторию её взгляда, к растёкшейся луже теста, заторможенно кивает и взмахивает палочкой. Миска возвращается на столешницу с глухим стуком, а следом — содержимое.
Они обе наблюдают за этим действием молча. Спустя несколько мгновений Гермиона кивает и выпрямляется, опираясь на колено и вставая. Пространство вокруг вертится какое-то время, а тело немеет, но ощущение постепенно ослабевает. Джинни встаёт следом, тоже прикладывая немало усилий: её ноги дрожат.
***
Драко делает глоток чая, запивая сладкое печенье, и пытается отделаться от мысли, словно что-то не так. Всё внутри буквально вопит о том, что случилось нечто, но он категорически не может понять, что именно. Гермиона и Джинни выглядят спокойными. Хотя как-то непривычно. Скорее немного пустыми. Они точно так же, как и он, жуют печенье и негромко переговариваются время от времени, но Драко всё равно не верит тому, что видит.
Он переводит взгляд на Поттера, чтобы убедиться, что хотя бы с ним всё нормально, и приподнимает брови в удивлении. Гарри не сводит взгляда с девушек и кажется слишком бледным, словно догадывается о чём-то неведомом Малфою. Драко откусывает печенье снова и пытается перестать хмуриться. В ушах лишь хруст запечённого теста.
***
Гермиона касается его плеча, выныривая из темноты его спальни так неожиданно, что Драко пугается и едва позорно не дёргается в сторону. Он переводит на неё возмущённо-хмурый взгляд, но Гермиона лишь подходит ближе и касается ладонью его щеки.
Драко удивляется и спрашивает с заметным волнением в голосе:
— Что случилось?
Гермиона отвечает не сразу. Она смотрит на него внимательным, уставшим взглядом, не отнимая руки.
— Прости, что сбежала, — говорит она негромко, и брови Драко взлетают.
— Тебе нет необходимости извиняться за это, — отвечает он спокойно, скрывая внутренний дискомфорт от этого разговора. — И мы договаривались, что ты перестанешь извиняться. Правда, заканчивай со своими «прости», ладно?
Голос Драко почти что нежный, когда он говорит это, словно он договаривается не со взрослой девушкой, а с маленьким неразумным ребенком. Гермиона слегка ведёт уголком губ от этой мысли, кивает, но уточняет:
— Это — про другое, — не голос, а скорее тихий выдох.
Драко не понимает, о чём она, и уже собирается спросить, но не успевает: Гермиона подаётся ближе, встаёт на носочки, и мягко касается его губ, заставляя замереть. Она не делает ничего больше, просто мажет своими губами по его и отстраняется, прежде чем он успевает ответить. Вопрос застревает в глотке, когда Драко провожает взглядом её спину.
Дверь закрывается с тихим скрипом, но он так и остаётся в центре своей спальни, пялясь на давно скрывшуюся за стеной линию девичьих плеч. Губы фантомно горят.
Примечание к части
Иногда я думаю, что это работа выходит морально слишком сложной. Но затем анализирую и неизменно прихожу к выводу, что в жизни это, вероятнее всего, было бы ещё страшнее. И продолжаю писать всё, как есть.