Тридцать девятая притча: Блаженные и проклятые

Примечание к части

Вечер в радость, чифир в сладость и с новым Заветным Годом нас, потому что ровно 6 лет назад, 4 июля 2020-го года, я выложила на Фикбуке Пролог Завета и с тех пор НАЧАЛОСЬ.

Здесь могла быть шикарная, сверкучая гифка, но я и так всех томлю, поэтому будет притча. И до конца второй части Завета осталась всего одна глава, берегитесь.

Обитатели Бусти читают быстрее, но даже без подписки там есть, что посмотреть: https://boosty.to/zavet

В предыдущих сериях цирка с конями и #жопойкакууокер:

- Дино оказался не таким парнем, как сам о себе думал, и не ограничился осмотром Остиного пупка на жарких берегах Лита;

- несвятая мать свозила дочку в Диснейленд (в Цитадель), походя устраивая экскурсию;

- Цитадель оказалась намоленным местом, поэтому туда же явились сатанинские сыны: и пока самый лучший в трёх мирах мужик бегал на вольном выпасе по подвалам и погребам, Сатана встретился с заклятой "роднёй" в лице Эрагона и перетёр с ним по-братски;

- а пока все эти славные люди добирались до райской столицы, нам, читателям, открылся секрет н̶е̶б̶е̶с̶ Шепфы - большая, жирная тайна: Господь - это первый Бессмертный, который явился неведомо откуда и обладал даром вдыхать в форму жизнь.

И, выкрутив ---> https://clck.ru/3UThFd (Frank Sinatra - My Way) на полную, въезжаем в 39-ую.

Ушлый фотограф полностью ушёл в видеографию, что можно наблюдать в наших ВК, Нельзяграме и на Бусти, а в притче нас порадует целым десятком артов (ищите под главой) без всякого ИИ небожительница Адапост.

Тридцать девятая притча: Блаженные и проклятые

***

Ости всегда любила август в Нижнем мире. С его последними, жаркими деньками и горизонтом, теряющимся в прелом воздухе.

Совсем скоро бархатный сезон сменится безостановочными дождями – не чета тем, что идут в Раю. Ливни будут заливать адские сопки день и ночь, по традиции смоют несколько поселений, вторгнутся в города покрупнее волнами-селями, а к ноябрю подтянут за собой лютые морозы.

В столице снегу не отыщется места, он редок в Чертоге и тает в ноль, едва успев выпасть. Лишь кое-где на окраинах, там, где стоят имения побогаче, ещё можно будет посмотреть чистый, белый пухляк по зиме.

Но сейчас, в последний летний вечер на побережье Лита, дожди и холод кажутся чем-то далёким. Чем-то, что никогда сюда не вторгнется, потому что это невозможно.

– Это та беседка? – Дино кивает на бельведер. Один из многих на набережной.

– Да, она.

Ей смешно.

Ангел выглядит мужиком, проглотившим аршин, который хорохорится идеально ровной спиной и солдафонским, строевым шагом.

Морозится.

Скованные движения рук-ног, безуспешные попытки не пересекаться взглядом. Естественно, Ости не отказывает себе в удовольствии. Конечно, она намеренно ловит его глаза каждый раз, стоит сыну Фенцио вступить в диалог.

Когда они оказались под куполом бельведера, пирсинг в руке Дино раскалился до бела.

– Ай!

– Что такое? Член коленом прижал? – Не выдержала девица.

– Ха. – Ни грамма юмора. Это далеко не первая её колкость с намёком на минувшую ночь. И терпению спутника приходит конец. – Нам нужно поговорить, да? – Он развернулся – взлохмаченный, как поруганный жених. Как пленник её персонального государства, которого Ости то ли шантажом, то ли солидным кушем заманила в сéти, не предупредив, что наживкой послужат её собственные ноги. – Тогда давай поговорим.

– А давай. – Брюнетка прислонилась к парапету. Легко, играючи. В ней это было – хищное и деловитое, - ранее знакомое Дино разве что по повадкам Люцифера в Крылоборстве. – Не люблю, когда со мной спят, а потом делают вид, что ничего не случилось.

– Почему ты всегда позволял себя оскорблять? Сидишь на успокоительных зельях?

– На чё-ё-ём? – Он лежит на спине, и Ости возвышается над блондином. Знает, сейчас она изумительно красива: в свете луны, со всей своей плотной роскошью груди, переходящей в тонкую талию, в сонме волос – длинных, идеально прямых, чёрных, как небо за окном. – Что я поз-зволял? – И то, как Дино заикается, лишь подтверждает впечатление.

Последнее произведено.

– Почему ты всегда позволял всем нам чехвостить тебя, сын заклинателя?

– И как же я это делал? – Он тоже сел, поднимая подушку выше. Лениво раскинул крылья вдоль изголовья. Они у него огромные, идеально белые – квинтэссенция ангельской сущности, перо к перу.

У Дино многое оказалось большим.

Руки, пальцы, жадные губы, всякое другое.

В первый раз, в истеричном угаре у подоконника, Ости распробовала стартовую версию его возможностей. Но здесь, на скрипящей койке постоялого двора, они уже дважды протестировали полноформатный доступ.

– Не тупи, - она вяло отмахнулась. – Ты не реагируешь на любое оскорбительное прозвище. И никогда не реагировал. – Будь там хоть простецкое «Динозавр», хоть витиеватое «Диносос», ангел проходил мимо так, словно его это не касается.

– То есть говорите это вы, а реагировать должен я?

– Так о тебе же говорим, - ухмыльнулась девица.

– Если у кого-то недержание и он ссыт в ботинки соседа, я стараюсь избегать подобного общества, - мужчина пожал плечами. – Чужие проблемы – не мои. Да и не так много у меня обуви, чтобы её разбазаривать.

– Чистоплюй! – Набирая в грудь побольше воздуха, Ости собралась как следует возмутиться, но осеклась. – Чистоплюй и терпила. – Раздалось бурчанием под нос. Увы, он – не терпила, его и впрямь это не трогает.

– Какая разница, что вы говорили обо мне за спиной? За спиной, - мужчина растянул губы в жёсткой улыбке – ни разу не белокрылой, - я даже разрешаю вам меня бить.

– Как с гуся вода, угу, - мысль ускользает под его пальцами, перебирающими пряди её волос.

– У меня нет лишней вечности – тратить ту на каждое, поганое слово из чужих ртов. Когда Люций или кто ещё пытались задеть меня лоб в лоб, я никогда не давал себя в обиду. Года четыре назад даже дрался с твоим хахалем до тех пор, пока мы оба не угодили к Альбе.

– Он – не мой хахаль. – Больше им не будет. Больше и не надо. – И… что, погоди! Вы попали в лазарет?!

– Ну да. В какой-то момент стало понятно, что наша магическая… кхм, дуэль может длиться бесконечно, потому что силы плюс-минус равны. У меня тогда было выбито

колено, а Люциферу досталось режущим заклятьем в грудь.

– О, Адские Пустоши! Я почти уверена, эта история была преподнесена в поезде, как «Я навалял сыну школьного учителя чарами». Сучий потрох! – Брюнетка говорит это громко. Она даже улыбается громче прежнего, если такое вообще возможно.

И ей чертовски идёт быть шумной, резкой.

Дино и не знал, что Ости – такая девушка. Он вообще её не знал и, скорее всего, не знает до сих пор. Но здесь, сейчас, в свете десятков лун, ему нравится думать, они миллионы лет, как знакомы, и рады случайной встрече.

Ангел потоптался в беседке и сам себе кивнул, становясь собранным и расторопным. Вскинул руку за пределы парапета, по направлению к морю, другой ладонью сложил фигуру из пальцев и прошептал заклинание маячка – им же и придуманного.

Логика у Дино простая: раз у кольца есть охранные чары, могут быть и поисковые. С крупной вещицей сработает вряд ли, зато перстень, будь тот поблизости, в намечающихся сумерках они увидят.

А пока проделывал свои манипуляции, не переставал говорить:

– Я понятия не имею, что это было. Ты – очень красивая девушка, одна из самых красивых, которых я видел. И ты – совсем не такая, какой я тебя представлял.

– А ты меня представлял? – Подстегнула Ости. Как демоница ни старалась, её дурное веселье не проходило. Сейчас, с ним, ей было хорошо.

– Не в том смысле. Я думал, ты – манерная фря. Жестокая, наглая и ещё глупая. Вечно рассекающая академию на правах вульгарно-дорогого приложения к отродью. Думал, у тебя нет своего мнения. А если есть, то сотканное из десятка фразочек сына Сатаны. Однажды, во время матча, ты сдулась, сражаясь со мной тет-а-тет. Сделала запрещённую подсечку и… свалила к своему капитану. Тогда я решил, что ты мало чего стóишь.

– Дьявол! – У перил девчонка зажмурилась, впервые на его памяти заливаясь

краской. Стала хорошенькой и очень молодой. – Я надеялась, ты не заметишь! Не хотела биться с тобой. Знала, что проиграю.

– Вот и получается, мне больше не на чем было выстраивать о тебе мнения. Не то, чтобы я часто об этом рассуждал, но мы, блин, учимся вместе. Что-то о тебе я должен был думать!

– И что ты… - в голосе появилось искушение. Эта хрипотца и раньше там была – у Ости тон записной, роковой женщины, дарованный природой по умолчанию, - но сейчас с собеседником флиртуют каждой буквой. – Что ты думаешь обо мне теперь?

– Думаю… - он тряхнул головой, сгоняя со лба пряди волос. Те с трудом собирались на затылке по старой памяти, но достаточно отросли, чтобы лезть в глаза. – Думаю, твоё кольцо во-о-он там!

– Где?!

Демоница дёрнулась, прослеживая чужой, указующий перст. Под толщей воды – до сих пор зелёной в розово-закатной пудре, - белело пятно.

– Я сделал маячок из твоей серьги. Чем ближе пирсинг к перстню, тем ярче оба светятся. – В подтверждение слов учительский сынок продемонстрировал серёжку, которая сияла полярной звездой. И вдруг удивил, стянув рубашку чарами. – Я сейчас. Я его достану.

Ости не успела издать и звука, как Дино взлетел на перила и виртуозно сиганул «рыбкой» вниз.

Перегибаясь через парапет, она заворожённо посмотрела на силуэт под водой – темнеющие джинсы и плотно сложенные, прижатые к торсу крылья.

– Выходит, вот какой ты парень… - у него была сто и одна причина оставить её со своей дилеммой в одиночестве, но сын Фенцио до сих пор тут.

И что-то подсказывает демонице, не в ливрах дело.

Последний крик тонет в широкой ладони.

Он зажал ей рот, лбом прибился ко лбу, свободной рукой так высоко приподнял под собой женские бёдра, что последние несколько минут Ости даже мыслить ни о чём не могла – распятая под ним, растянутая, дополнительно угождающая в его лобок чувствительным местечком.

– Поразительно-ох… - она бормочет после долгой паузы, пока блондин пытается

восстановить дыхание, шумно всасывая воздух промеж её грудей. – За эти двадцать лет по Школе, конечно, гулял слушок, что ты молишься сразу после секса. И ни единой сплетни, что трахаешься, как чёртов бог!

– Погоди… - где-то там, в теплоте коже, он давит улыбку, - молитва припасена коронным номером шоу-программы.

– Сын Фенцио! – В глазах Ости заплясали удивительно зелёные черти: каждый сидел наездником на одной из десятка лун. – Ты умеешь удивить.

– Будешь хорошо себя вести, приготовлю свой фирменный салат с сыром.

– А если буду вести себя плохо?

– Тогда нам… - мужчина откидывается назад, на пропитанный потом и казённостью матрас, и тянет девицу к себе, метя в губы, - …точно не обойтись без молитв, дьяволица.

– Оно! – Спустя несколько томительных минут побережье выплёвывает светловолосую макушку. Тряся намокшими кудрями, как херувим со сказочных обложек, ангел взлетел обратно и уселся на парапет. – Обалдеть. – Сияющий. Совсем не от воды. – Не думал, что получится!

– Вера в себя, Дино – сын Фенцио, это девяносто процентов успеха. Дай… - она дёрнулась, в попытках добраться до крепко сцепленной ладони. – Дай сюда!

– А как же награ… - мужчина осёкся, проморгался как тот, кому с непривычки говорить подобное и, наконец, протянул ей руку, - держи, это твоя вещь.

– Определённо. – Едва Ости коснулась перстня, тело пробрало теплотой чужих чар. Узнаваемых. Отцовских. – Что касается награды?.. – Сжав стоящую гроши, но значившую слишком многое побрякушку, брюнетка привстала на цыпочки и шепнула ему на ухо, - будем считать, что за чудесное спасение кольца из пучины морской я рассчиталась авансом, Динозавр. А твой гонорар в золоте ждёт тебя, как только мы закончим с магией. – На самой мочке повисла солоноватая капля и ту она легко смахнула языком, заставляя спутника каменеть.

«Огромная, сжатая пружина… махина… Сколько же в тебе твоих собственных, скрытых сил, Диньдоний, которые ты старательно маскируешь благообразностью?..».

– Никаких денег. – С парапета он слез, стал просушивать штаны магией и снова не смотрел в глаза.

– Ой-ёй, - процедили с желчью, - только не говори, что обнаружил на дне клад в несколько миллионов ливров и теперь даже твои праправнуки будут обеспечены до конца времён.

– Не скажу. Но и золота у тебя не возьму. – Рубашка взлетает на плечи, заставляя не отводить взора от широкой груди. У него такая белая, матовая кожа везде – Ости такую прежде не видела.

– Возьмёшь. – Она огрызнулась. – Не зли меня, ты не в том полож…

– Отстань, можешь засунуть их себе… - Дино умел вовремя прикусить язык. Замолк и сейчас.

– И куда мне засунуть мои ливры? – Женское лицо ужасно близко, низко. И он, конечно, нависает над ней, однако то ли девица шагнула навстречу, вытесняя все прочие строения и береговые линии с горизонта, то ли мужчина сам шатнулся вперёд, но теперь кроме демоницы ему ничегошечки не видно. – Покажешь? Подскажешь? Ты же теперь на опыте. – Похабная улыбка хищной птицы. В ней вообще много орлиного, соколиного. Брюнетка могла бы играть субантру в одной из школьных постановок – их королеву, предводительницу.

Вспоминать зимний спектакль – ошибка выжившего. В голове мигом нарисовалась Мими – две, пять, множество. Всей Мамоновой сворой эти вертлявые, вишнёвые бестии вытеснили десяток сияющих лун, затапливая стыдом с головы до пяток.

– Я не возьму оплаты, - что-то произошло, а что именно, Ости пока не понимает. Он похолодел, застегнул свой воротник до горла, вытянулся по стойке «Смирно». – Потому что это будет бесчестно. Словно я – парень из борделя, которому платят за утехи.

– Идиот, я оплачу тебе услуги заклинателя!

– У меня нет разрешения на работу заклинателем, значит мои услуги – дружеский аванс хорошему человеку.

– Слушай, ты! Иисус Христос доморощенный, ходящий по воде аки посуху, я – так себе человек, да и вовсе не человек! – Ости вскипела. Кожа на лице побелела, а маленькие, алые рожки, наоборот, стали ярче прежнего. – И я не собираюсь быть тебе дóлжной только потому, что мы славно потра…

– Цыц! – Он перехватил её, всё ещё сжимающий кольцо кулак, вцепился в то и медленно водрузил девушке на палец. – Ты мне ничего не должна. По счастью, я тебе – тоже. Поэтому кем я буду тебя считать – это моё и только моё дело. – Второй ладонью Дино накрыл инсталляцию из двух рук. – А теперь закрой глаза и сконцентрируйся на воспоминаниях, связанных с владельцем перстня и этим местом.

Раньше она только слышала, как некоторые гордятся своей пресловутой честностью. Все эти «мы бедные, но гордые» были от Ости страшно далеки, способные заслужить разве что насмешку. Но теперь именно такой представитель замер перед носом, щедро расходуя чары на её демонические нужды, и ничего-то ему не надо, и ничего-то он не хочет, и самое главное – ей не за что зацепиться, чтобы сыронизировать над сыном Фенцио.

«Ты тоже хороший человек, Дино. – В голове она проматывает времена с отцом, утопает в жарком Лите, во фруктовых шариках, в южных, гибких, как лианы, морских драконах. – И… спасибо тебе».

У Ости много воспоминаний с этого побережья – все, как на подбор, они связаны с мертвецами. Просто один умер буквально, а другой – фигурально. Но сегодня к мысленным видеороликам памяти прибавляется новое «кино». И в главных ролях два «хороших человека», которым не в чем друг друга упрекнуть.

***

Однажды она ходила на йогу.

Всего одно занятие, пробное, с кем-то из сокурсниц. Гуттаперчевая тётка немолодых лет, собранная из шарниров, скручивала себя в морские узлы, стояла на одной пятке и увещевала про «поймать баланс».

Со слов тренера выходило, что, если ты сольёшься с мирозданием в целом и со студией Simply Yoga в Ист-Трентоне в частности, чакры твои раскроются, третий глаз распахнётся, а фундаментальные основы дзена, который ты познаешь, удержат в приятной невесомости. Тело обретёт лёгкость, движения – грациозность кошки и даже на ягодице рассосётся старый, «боевой» рубец.

Уокер не ощутила никакого баланса на том занятии, но прекрасно выспалась, когда от гимнастики йог перешла к медитации, гремя поющей чашей.

Зато сейчас, стоя у алтаря Часовни Цветов на главном бульваре Вегаса, под монотонный гул «министра», облачённого в смешную мантию, разом шагнула дальше в своём просветлении. На мгновение даже решила, что просто покинула бренную оболочку дарованного водоворотом морока, и теперь наблюдает со стороны.

А наблюдать было за чем.

Среди плексигласовых фресок, живописующих то ли Адама с Евой, то ли проигравшуюся до наготы парочку из Белладжио, среди буйно разросшихся кадок с цветами и окурками, в таком дешёвом антураже сайдинговой белизны, с какофоний гудящих за пределами церквушки машин, стояли двое.

И не было у Вики шикарного платья, которое ей вручила мать, зато был стреляющий статическим током кусок белого атласа: узел на шее да юбка, летящая до колен. Этот наряд она выбрала сама – среди сонма идентичных, скопированных со знаменитого образа Монро.

Был венок из бумажных лютиков – пожелтевший, поистаскавшийся от времени.

Были кольца: смешное, розовое, якобы из лунного камня, и сверкающая чёрным металлом черепушка на зависть Мерлину Мэнсону. Оба – куплены прямиком в часовне.

А ещё был Люцифер.

В кожанке, пропахшей пылью, с влажными от духоты волосами, липнущими ко лбу, и татухами, способными ослеплять.

Глядя на действо, Виктория не может не сравнивать, не может убрать из головы ту, первую, по всем законам и правилам сыгранную свадьбу, в которой не было ничего своего. Тогда девушка думала, всё потому, что она не мечтала о браке. Не фантазировала ни в детстве, ни позднее, как счастливая история заканчивается венцом и жаркими клятвами.

А теперь понимает – аппетит приходит во время еды.

Непризнанная сама подсуетилась в часовне, выбирая освещение и костюм для «министра». Сама просила поставить нужную песню. Бегала, перебирая растоптанные старомодные туфли, пока не нашла лучшие – на высоких каблуках с изящными хлястиками вокруг щиколоток.

Не оставила Люцию шанса их не оценить.

– Потаскушьи тапки. Чтоб украла и никогда не снимала.

– Если они настолько тебе понравились, так и быть, я прихвачу туфли с собой. Будешь носить!

– Язва, - беззлобно долетело до девчонки из сонма сигаретного дыма, которым сын Сатаны решил пропитать подсобку.

– Возможно! – Вики схватилась за боа. – Розовое или голубое?

– Никакое. – Она почувствовала, как чужая магия лишает её добычи. – Прибереги свой выход в перьях для возвращения в академию. Тебе ещё Фенцио удивлять.

– Планировала по старой доброй традиции светануть ему сись… - внезапно Непризнанная резко замолчала и вперила в королевича взгляд, надеясь обнаружить его в клубах никотина. – А ты?

– Нет, я не планирую показывать Посох-мэну свои сиськи. Достаточно того, что в его кабинете и так имеется «Демон сидящий». Знаешь, столько вопросов…

– Погоди, Люцифер, а ты чего хочешь? От данного… - она обвела вокруг себя ладонью, словно тут царские просторы и масштаб адских санктуариев, - …мероприятия.

Он испепелил сигарету и перестал подпирать стену, к которой вальяжно привалился, стоило Уокер начать разводить женскую суету.

Ироничный до кончиков ногтей, удивительно довольный собой.

– Хочу оказаться с тобой в спальне, желательно с кроватью конских размеров и проделывать всё то, что можно смело сравнивать со скачками. Это из очевидного. – Прекрасно, в общем-то, понял, о чём его спрашивает вчерашняя жена и сегодняшняя невеста, но готового ответа у сатанинского сына не было.

«Хочу знать, что будет завтра. Хочу не думать о всём, о чём думается, сейчас. Хочу, чтобы ты смогла вырастить своих Чёрных драконов, потому что тогда они у нас будут, а это, знаешь ли, круче любых Мазератти. Хочу, чтобы, когда пришла пора, меня не сравнивали с отцом – достаточно того, что я сам буду себя с ним сравнивать. Хочу, чтобы ты смотрела такими блестящими глазами по крайней мере миллион лет. И напиться было бы неплохо. В лоскуты, в хлам. Напиться и без зазрений совести слюнявить твою жопу своими языком и пьяной болтливостью».

– Пряфо фи офного пофелания? – Виктория набила полный рот шпилек и теперь прикалывала на макушку венок. – Как символично это роднит тебя с мужчинами Земли. На свадьбе старшей из кузин её жених Билл даже костюма своего не видел. Его купила и притащила сама Сьюзан.

– Я тебе что, какой-то сранный ковбой? Нет, Уокер, я – ковбой, за которого ты выходишь замуж. – Повторно.

Он склонен думать, у них наметилась тенденция.

Дурная традиция.

Привычка жениться.

– Просто говорю по фактам, - хихикнула девчонка.

– Есть кое-что. – Он двинулся навстречу с самым опасным выражением лица, заставляя ойкнуть и вписаться в неудачно подвернувшийся стол.

– Пожелание?

– Ультиматум. – Руки возникли с двух сторон на столешнице, горячее дыхание обдало макушку. Не в силах противостоять нахрапу, с которым Люций имел привычку брать всё, что угодно – вещи, города, женщин, - Уокер вскинула голову и застыла. За лето она подтянула хвосты по учёбе, освоила кучу полезных навыков, научилась телепортации и управляла водоворотом не хуже коренных имперцев, но умение дышать ровно, когда он смотрел именно так, в их число не входило.

Такому взгляду сдаются без битвы.

Это только в сказках особым моментам предписано благоухать кровавыми, будто кровь, розами и литься в уши божественной музыкой, а у Виктории – сигаретный смог, старая, потрескавшаяся с годами кожа куртки, как у Элвиса Пресли, сидящей, словно ту шили на Люцифера, и последняя летняя, льнущая с противным жужжанием муха на окне.

Самое «не такое», что можно представлять, наглотавшись мелодрам.

Блондинка перебрала слова, не нашла подходящих и решила, вместо неё будет говорить язык тела. Потянулась ладонью к мужской скуле, прочертила линию, замерла в нерешительности, будто перед боем, и довершила начатое, превращая невидимую линию в сердечко.

«Это отвратительно! – Острастки ради демон дёрнулся лицом и издал притворный выдох. – Какой кринж. Куда ты меня втянула?! Не останавливайся…».

– Я – без пяти минут художник. И я так вижу. – Виктория нашла отличное оправдание порыву. – Так что там за шантажистский декрет у тебя в кармане? Вся во внимании, Ваше Высочество.

– Твои трусы. – Он тоже поднимает руку, касается пальцами её лба, начинает чертить окружность, удивительно похожую на сердце, но во мгновение дорисовывает сверху что-то большое, продолговатое.

– Вот ведь дурак!

– Как бы не так, это импрессионизм, аллегория на демографию. – Оскалился, расцветая ухмылкой. Заслонил собой единственную тусклую лампочку и весь белый свет. – Снимай трусы, Непризнанная, я хочу, чтобы ты стояла у алтаря без трусов.

И были и часовня, и побитое молью платье, и покоцанная кожанка, и туфли, которые уж лучше бы ей своровать.

И не было никаких трусов.

– Правом, данным мне штатом Невада, - перекрикивая «My way» Фрэнка Синатры, громыхнул «министр». Небритый, неопрятный, заспанный, он работал вторую смену подряд и не испытывал священного трепета к повсеместному на территории Вегаса желанию хомутать себя брачными обетами. – Я объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловать невесту!

Нужды повторять не было.

Люций не просто мог, он собирался разделать её прямо тут, сортирую тряпки и требуху, но потом вопросов не оберёшься где-нибудь в чёртовой Цитадели.

Сминая, прогибая назад, он успел отшутиться:

– Ты – моя, Вики. Ты принадлежишь мне. У тебя на лбу так написано. – И рухнул в пропахший жвачкой и блеском для губ коматоз.

Со звенящей от красоты и пошлости бутафорией.

С коротким «Согласен» на неродном наречии.

С диковатым обрядов плебеев.

Потому что таков путь.

***

Он здесь без малого сутки и кормит копчёные стены мыслями о ней.

Натренированный слух улавливает разговоры рудокопов этажом выше. У них что-то вроде ужина в окончании рабочего дня, вот и гремят посудой. Но смысла фраз Бонт не разбирает – в голове певучий голосок Айши.

Сутки назад, оказавшись в карцере, он снова встретился с давним товарищем, лезущим из углов, - с паническим страхом. Мысль о плене ему невыносима.

Слишком долго мужчина был затворником, слишком долго слыл «девицей, томящейся в темнице». Теперь ужас на Маля наводит даже временное заключение – дела ради.

Он спасается диалогами. Конечно, с самим собой, но в мозгах разливается чириканье его девчонки – звон колокольчиков.

– Ты представь, мастер, что это не они тебя заперли, а ты от них отгородился.

– Да как же я представлю, если тут пудовый засов и с десяток чужих, охранных чар. – Взломать он, может, и взломает, но грохот поднимет дикий, пока ковыряется с чужой магией.

– А позапрошлой ночью в отсутствии фантазии тебя было не уличить!

– То – ночью…

Когда Айша молчит, его накрывает волной тошноты. Желудок предательски скручивает, хотя Бонта кормят. Раз в сутки кормят, для галочки, лишь бы не прослыть нехристями. Но он их всех, от начальника рудника до последнего разнорабочего, всё равно ненавидит.

Он бы хотел не сравнивать этих случайных персонажей с Геральдом, с Мисселиной, с Фенцио, с Кроули, да не получается.

– Уроды! – В сердцах бросает Айша. Он только что пересказал ей историю своего заточения в башне в очередной раз, а она в очередной раз взвилась чернокрылой пташкой, закудахтала. – Они заплатят! Каждый из них, мастер! Сполна!

Сойка-глашатая.

Краснопёрая среди чёрных кос.

– Это ведь неправильно, - апеллирует Бонт. – Они ведь неплохие, понимаешь? Как минимум, не самые плохие.

В ответ Айша выпучивает глаза размером с колодцы и заставляет тонуть, когда из него и так пловец на «троечку»:

– Самое большое преступление – равнодушие хороших людей!

Лишь раз Маль проболтался ей о непризнанной. Не фразами из «Вестника», а реальной хроникой событий.

– Понятно, - она посуровела, отвернулась в сторону, роняя перо на пергамент.

В Эдеме затишье перед бурей и, пользуясь минуткой, он учит Айшу грамоте. Буквы она знает с детства, но сложные слова её не даются и норовят запутать.

– В нашу первую встречу, когда Вики Уокер из мезонина вывели два архангела, меня поразило даже не то, что она зашла, - обладая чисто мужской «наблюдательностью», Бонт не сразу замечает смену настроения и продолжает, - а то, с какой лёгкостью она это сделала.

– Понятно, - рявкнули из-за стола.

– Тем вечером меня впервые посетила мысль, с охранной руной на дверях что-то не так.

– И что. С ней. Было. Не так. – Айша ревновала. И ревновала страшно.

– С руной всё было не так. – Голос у него горький и злой. – Потому что руны не было. – Год, два, десять или сто лет назад – Маль не представляет, в какой момент о заклятье забыли. Забыли про магию. Забыли про него.

Стёрли собственные воспоминания о пленнике в высокой башне.

Удобная, уютная, с раскрасками, башня всегда оставалась клеткой. И, переносясь в академию по старой привычке, Бонт чувствует то декабрьское смятение вновь: «Я что, просто могу уйти?».

Величайшее достижение надзирателя – заставить пленника верить, что мир сузился до размеров его тюрьмы.

– Эй, доходяга! – Снаружи громыхнули сапогами. На выжженной земле все ходят в крытой обуви, замотанные в туники по самые глаза. Днями в Пустошах стоит страшная жара. По ночам, как на необжитой планете, ужасно холодно. Ветра закручивают смерчи сутками напролёт. – Живой?

– Живой, - Мальбонте проблеял это, добавляя в тембр страданий. Оспины на лице рубцевались медленно – ровно так, как предсказывал Фарисей, - но больше не болели.

– Завтра с рассветом будь готов к отбывке, караван отправится часа в четыре, за тобой придут.

И исчез, будто не было.

«Слишком рано! – Вспышкой коротнуло в мозгах. По расчётам Айши августовские обозы выехали в столицу в двадцатых числах, а до сентябрьских поставок было никак не меньше пары недель. – Так в чём же дело?!».

Вскакивая с нагретого места, он запаниковал. У Мальбонте в запасе ноль идей, как связаться с остальными. Да и толку от такой весточки – с гулькин нос. Основной военный резерв всё равно в пути – двигается нехожеными, диковатыми тропами близ Рубежа.

– Какóго, а?! – Сетуя на мироздание, мужчина пнул топчан, на котором приходилось спать, и расслышал шуршание. Под вонючим матрасом лежали скомканные газеты – слабая защита от влаги.

Та, что уцепилась за мысок его сапога, была полностью отсыревшей. Буквы и картинки расплылись. Без того жёлтая, бумага стала ржавой. Лишь верхний край уцелел – сберёг и дату, и заголовок.

«Царский указ, - вывели шрифтом покрупнее. – По случаю свадьбы на всех территориях Нижнего мира объявлены нерабочие дни», - улавливалось строчкой ниже.

Вот и ответ.

Его девчонка отлично разбиралась в расписании караванов, отходящих из Пустошей, но не могла учесть одного – свадьбы в Чертоге. Потому что никакой свадьбы прежде не было.

– И снова ты… - Маль думает про девушку. Про другую девушку. – И снова ты оказываешься препятствием на моём пути, Вики Уокер.

***

Дед Ларри кряхтел, сопел, кричал, с воплем пучил глаза и вообще производил огромное количество звуков. От шума создавалась иллюзия, что в окрестностях ранчо внепланово тестируют сирену городской безопасности.

– Папа, немедленно прекратите так делать! – Из кухни высунулась недовольная сноха, - младшие ещё спят.

– Ну ты видела, Элла, что творят эти сраные Дьяволы? Пол, иди, глянь, как твои разносят Патриотов! – Старик треснул по креслу, которое спасало только чудо. Некогда новенькое, с откидывающейся атаманкой для ног и функцией наклона, обшитое светлым дермантином, изделие мебельной промышленности потемнело и скукожилось от времени, обнажило пару просиженных пружин, лишилось двух колёсиков, которых давно уже заменяли справочники по племенному разведению, и впитало весь болельщицкий пот, обретая сходство со стариком. От жарких погод в мужчину, как в кресло, въелся загар, под фирменной бейсболкой спортивного клуба пряталась глянцевая лысина, лишь по сторонам торчали клочковатые седые волосы-пружины. Кожа на лице ссохлась, напоминая обшивку, а жилистые ноги стали походить на два кособоких колеса. И в былом лихом ковбое Ларри Уокере, наводившим трепет на пастбища и женские сердца, узнаваемой оставалась только осанка. Неизменно ровная. – Ух ты! Мы вышли из бухты! Бей, не стой! Чай не шлюха на панели!

– Мам, он сейчас разбудит Перси и Викторию! – Шикнула Сьюзан, методично продолжая помешивать чили корн. – Да и мой Билли закемарил.

– Так иди и угомони деда! – Вызверилась Элла, протягивая другой своей дочери сыр. – Кимберли, покроши к помидорам.

– Я занята, - младшая из совершеннолетних Уокеров уткнулась в телефон с мечтательным выражением лица и продолжала активно печатать в мессенджере.

– Отвлекись, никуда твой француз не денется!

– А мы солили чили?

– У Марселя завтра важные переговоры в Остине, я должна его поддер…

– Кончай их! – Взвыли за стенкой. – Мой мальчик! Резкий, как понос!

– ТРИ СЫР!

– Мама, можешь хотя бы ты не орать! – Рявкает Сьюзан и добавляет ещё пару непечатных, гораздо тише. – Не дом, а…

– Дурдом. – Задняя дверь во двор распахнулась. В проёме застыла Вивиан с огромным, ещё пышущим барбекюшным жаром блюдом. За спиной седовласой блондинки маячил дядя Джо – такой же лысый, как его отец и брат, с желтоватыми пальцами, пропитанными куревом. – Элла, достань скатерть. Сьюзан, разбуди детей и мужа. Кимберли, возьми пиво в холодильнике и дай его Ларри, чтоб заткнулся. Джо, а ты позови Пола – принесите на террасу побольше стульев, мы ждём гостей. – Командным голосом раздала указания Вив.

На удивление все послушались. В недавнем хаосе мгновенно наметился порядок.

– Какие гости? Кроме нас всего трое, - пожала плечами вчерашняя хозяйка ранчо. С появлением бабки Вивиан эта позиция была сдана той в бессрочную аренду, и нельзя сказать, что Эллу что-то не устраивало.

– Гостей будет больше, - загадочно бросила пенсионерка и убавила огонь под закипающим чили.

– С чего вы решили, Вив?

– Не знаю, - миссис Саммерс успела потереть овечий сыр в труху, снять с гриль-решётки хрустящие ломтики баклажанов и теперь стояла, мелко-мелко шинкуя укроп тесаком для разделки туш. – Предчувствие.

***

В земном мире разом существует всё – казни христиан, кокаин и ядерная бомба, - но если когда-нибудь где-нибудь пройдёт конкурс на самые странные явления, то выиграют не они, а Люцифер.

Едва Уокер повесила трубка таксофона и посмотрела на него этими своими глазками, он уже знал, что она скажет: «Сегодня тридцать первое…».

– Сегодня тридцать первое. – Слово в слово повторяет Вики.

«Ровно год, как тебя убили».

– Ровно год, как я… как меня убили.

«И твой отец не дома, он у родни».

– И мой отец не дома, он на ранчо, а в Нью-Джерси автоответчик.

Куртка мигом сдавила подмышками.

Слишком навороченная, как сам Люций.

Как дорогой парфюм с десятком нот различной вонючести.

Как шильдики на ебливых тачках вокруг: Мустанги по цене адюльтера.

За порогом церкви Вегас дышал изменой, и пока Уокер взирала на демона щенячьим взором, она показалась ему блудницей, очень идущей городу. Мол, прости-прощай, у меня свои планы, но раз уж теперь мы точно женаты, помни, что половина имущества моя.

– Я должна там быть! – Не выдержала Виктория. – Пожалуйста!

– Нравится мазохизм? Я могу привязать тебя на псарне и трахнуть в рот до блевотины, только попроси.

– Боже, Люцифер, что ты несёшь? Сегодня вечером у них будет настоящее прощание со мной!

– Ништяк. Славно, что нас не пригласили.

– И раз они прощаются со мной, я должна попрощаться с ними, - не унималась блондинка.

– Классная формулировка. Жаль, что пиздёж. – В неоне она красивая и ненастоящая, сотканная из синевато-белых линий, как помехи на ТВ. – Сейчас ты обманешь себя прощанием. Через год – желанием вдохнуть глоток родного воздуха. Ещё через сотню – необходимостью освежить воспоминания. Могу рассказать, что будет дальше.

– Я ничего и никого не найду. – Каблук вонзился в стык между плиток. Пешеходных зон в Вегасе мало, но иным штатам даже таких огрызков не отсыпали. – Я думала об этом осенью. – Тук-цок, тук-цок, хронометр нервной ленты. – О том, что однажды наступит день, когда я спущусь на Землю и ничего не узнаю. – Тук-цок, тук-цок, тук. – Новые улицы станут пестреть вывесками, марки машин сменятся какими-нибудь космолётами, города десятки раз сбросят прежние шкуры, но главное, я уже не встречу ни одного, знакомого себе лица. – Цок.

– Окей. – Он вызвал водоворот и теперь тот разростался.

– Мы уже в США, Люций. У нас подходящие личности, чтобы заявится туда под видом знакомых, - когда мужская рука взмывает вверх, желая коснуться воронки, она ловит запястье – тук-цок-цап-царап! Мышка, что отрастила когти. Или всегда врала, сразу родившись кошкой. – Сделай это для меня! Ты же любишь нарушать правила!

– К бесу правила! К бесу твою семейку! Если ты такая тупая, что не догадываешься, как тебе будет плохо после, то я – не большой поклонник женских слёз.

– Я не стану плакать!

– Станешь. – Он и за себя-то не уверен: никаких гарантий по вторникам.

– Ладно, стану, но это будут светлые слёзы прощания! – Цок-цок-цок. Три шага назад. – Я всё равно отправлюсь в Техас, Люцифер. С тобой или без тебя. Но с тобой мне будет приятнее!

«Говноед, - мог бы включить дурака и долбоёба, он это умеет. Её ведь смять, лепя на себя, как медальку, и утащить в водоворот – вопрос секунды. – Но нет, ты – не такой, ты – другой, тьфу! Где-то нашёл благородство и машешь им, как красным стягом, как уокерскими трусишками, которые даже для бантика на хуй не сгодятся… Говноед!».

Ему не нравится, что он согласился. Это пахнет верёвками, тросами и канатами, которые Непризнанная осваивается из него крутить.

Он думает про говноедство, когда она пытается телепортировать их на ранчо. Думает, когда ничего у неё не выходит – передёргалась и не может воссоздать картинку по памяти. Думает, когда Уокер ловит такси. И особенно усиленно думает, когда они подъезжают к аэропорту.

– Твоё место двадцать один B, - усаживаясь у иллюминатора, его жена чересчур счастливая.

Обычно у говноедов не бывает таких жён.

– Угу.

– Ты в порядке?

– В полном. – Мужчина не отвечает, а всё больше телеграфирует.

– Ну и прекрасно. Два с половиной часа, и мы на месте. – С замиранием сердца Уокер отворачивается к окну, смотрит на темнеющее здание аэропорта, а потом тихо-тихо добавляет, - спасибо.

– За что ты меня благодаришь?

– За то, что сел в самолёт, который тебе ненавистен, и согласился отправиться туда, куда не хочешь.

Брюнет чертыхнулся:

– Прокололся. Но где?

– Моя однокурсница была знатным аэрофобом. Мы летали вместе в Исландию. Это выражение лица я узнаю с первой гримасы.

– Отвратительно.

– Что именно?

– Твоё желание страдать.

– Ты не понимаешь!

– Нет, не понимаю.

– Ну значит я тебя удивлю! Трепетом семейных ценностей!

– Я – демон, что женился по любви, Непризнанная. Я и сам кого угодно удивлю.

Тряхнув головой, Вики хмыкнула, уселась ровно и зарылась в карман впереди стоящего кресла, изучая журналы: гордая с целый вагон и маленькую тележку.

– Когда твоя ненависть ко всему человеческому нормализуется, цинизм стабилизируется, а желание ни с кем не разговаривать до конца времён поутихнет, напомни пожалуйста сказать, чтобы ты не винил себя, что составляешь мне компанию.

– Я не виню себя.

– И что же ты делаешь?

– Я виню тебя!

– В чём?

– Во всём. – Выплюнул Люций. – Кроме арабо-израильского конфликта.

Сбоку хрюкнули раззадоренной гиеной и по-дружески ткнули локтем в бок:

– Ты мне нравишься. – Она проделала фокус с локтем ещё раз и уже не отнимала руки. – Ты всегда мне нравился. Ты, даже когда не нравился, возглавлял список тех, с кем хотелось быть на короткой ноге, потому что с тобой… тревожно.

– Большой список?

– Хм, дай-ка подумать… Точно ты. Потом, конечно, Фенцио. А будь Фома менее осмотрителен, и он бы туда угодил.

– Я, пердящий желчью старик и психопат-грязнокровка. М-м-м, Непризнанная, ты уверена, что правильно понимаешь смысл комплимента?

– Вокруг сотни предсказуемых людей, - она пожала плечами. – С ними стабильно, но скучно. А от тебя я не знаю, чего ждать, это всегда заставляло не расслабляться.

Люцифер не похож на флюгер, что мгновенно меняет направление, но только когда дело не касается ярости. Сухую спичку – и ту разжигают дольше, чем этого мужика.

– Вижу всего один плюс. Ты никогда растолстеешь, - пока он говорил, к ним подскочила улыбчивая стюардесса, кокетливо махнула ресницами и стала предлагать напитки, - ты же вечно на стрессе.

– Это не стресс, это внутренняя борьба! Мне пожалуйста томатный сок, воду и… - взгляд дамочки в форме Delta Airlines, адресованный её спутнику, Вики совсем не обрадовал, и она прильнула к мужскому уху, горячо, неразборчиво зачастив, - …и я кишки ей выпущу, если-она-продолжит-строить-тебе-глазки!

– Уокер, наш брак в безопасности, сейчас у меня даже на тебя не встанет. – Недовольно хмыкнул сын Сатаны. – Может, даже внутрь втянется.

– А?

– Ты и я. На огромной высоте. Запертые в железном ящике. – Торги с либидо исключены.

– Уважаемый мистер дьявол, как часто в Империи падают драконы?

– Да причём тут драконы?! – Они в металлическом гробу, а не на драконе.

– При том, что статистика авиапроисшествий схожая. – С важным видом произнесла Вики. Ещё и палец вверх подняла, для пущей значимости. – Самолёты – самый безопасный вид транспорта.

Выхваченный контурами света, Люций изобразил подобие улыбки и прикрыл ресницы, в которых можно было заплутать и пропасть без вести.

Заблудиться, словно в чаще.

Выйти на гиблую тропу.

Забрести в скверный Пряничный Домик.

Встретить не того… неправильного провожатого., где, после Этого, правильные покажутся сахаром – противным до зубного скрежета.

Когда-то, перестав ждать покойную Ребекку, Виктория разуверилась в Санта-Клаусе. Сначала решила, что была не слишком хорошей девочкой, раз матери полгода, как нет, а потом примирилась, что останется без рождественских подарков.

Корóбки под ёлкой пошатнули мироздание.

Виктория их не заслужила, но подарки всё равно были. И ответ один – Санты не существует, постарался отец.

За открытием рухнули первые, крепостные стены неприступного бастиона имени матери. Ребекка – не на работе, не в командировке и не потерялась в лесу. Она не улетела на Марс и не сбежала в подземную страну, населённую фейри. Она – не кем-то заколдованная красавица, которая забыла своё имя и теперь не может вернуться в Джерси. Не царица морей, превращённая в статую на стеклянной горе в сердце Атлантики. Её не похищал красный дракон, чтобы носить по белу свету, пока не завезёт в Гибсонтон… Почему в ту пóру Уокер думала про Гибсонтон? Да чёрт его знает!

Ей было слишком мало лет, чтобы до конца осознать смерть. Но достаточно, чтобы засомневаться в сказках.

– До тебя я перестала верить в чудесное, - тихо, не слышно, шёпотом.

– Как поэтично ты называешь меня сказочным долбоёбом, - теперь сын Сатаны улыбался, не открывая глаз, - с могучей, волшебной палкой.

– Хватило не столько палки, сколько твоих ресниц! Ты вообще их в зеркале видел? Тут что-то не чисто… точно не обошлось без чёрной магии! – До него она думала, что новые земли – давно открыты, чудеса – изучены и запротоколированы, а дороги – изъезжены. Пока одна из них не сверкнула минивэном, не вильнула поворотом, не втемяшилась в Уокер острым, пушистым краем.

Его ресниц.

«Сирену в попутчики возьмёшь, верхóм на Чёрном драконе смерть свою найдёшь!», - нелепое предсказание Астарты, сулящее очередные похороны, которому Вики не верит: достаточно поумирала, хватит.

– Придётся стереть тебе память, ты раскусила наш с ресницами магический приворот. – Достаточное число Глифта и её бёдра, удобно расположенные на его лице, уже вершили с Уокер невероятную магию забвения, а в Люцифере неискореним дух исследователя.

– Не волнуйся, большой и страшный серый волк, я никому не скажу, что ты боишься летать.

– Я не боюсь летать. Я боюсь падать. – Запертый в четырёх стенáх, в окружении толпы, которой осталось жить мгновения.

Пару раз демон убивал свой земной морок.

Один раз – интереса ради, по малолетству. Прыжок с польской эстакады.

Ситуация благоволила. Люций тогда увидел решившего свести счёты с жизнью доходягу за перилами и пристроился по соседству. Лихо позёрствовал «Харэ сжимать нательный крест: быстрее прыгнешь – быстрее перетрёшь со своим богом с глазу на глаз».

Вёл себя изумительно – как скотина.

Когда скромный, немолодой мужик с трясущейся губой тихо проблеял «Я в бога не верю, а крестик мне жена подарила. Её неделю назад рак забрал, а никого другого, стало быть, у меня нет», Люцифер мысленно оттёрся от сопливости чужого сюжета и… прыгнул первым. Но вышло, что единственным. Ещё и крикнул что-то воинственное, громкое, привлекая внимание редких автомобилистов, нарушивших атмосферу «коллективного» суицида.

Лишь многим позже он узнал, дед потом дал с десяток интервью, повествуя про «ангела-хранителя, стоявшего рядом». И, конечно, поржал: всё, что не поддаётся объяснению, люди только так и толкуют, а всех прочих – не верящих – скидывают с эстакады.

В другой раз – незапланированно, тут же, в Штатах.

Глубокая ночь, грандиозный мост. Стоя на нём, он засмотрелся на изгибающееся змеиной чешуёй устье. Река напомнила Ахерон, вода в ней – переливчатую ртуть. И если игнорировать бензиновую вонь и городские вывески, вид казался домашним.

Люций тогда не сразу расслышал дребезжание мотора, не сразу рассмотрел автобус. Повернулся, когда воздух наполнился визгом тормозов, и стал свидетелем, как корыто вильнуло в сторону, сминая железные опоры, будто фантики.

Он помнил лицо водителя – предсмертное, уставшее, - тот задремал, обрекая себя с пассажирами. Поэтому пьянице у выхода вот-вот разорвёт лёгкое о металл, а двух подростков и сонного водилу сплющит от удара о воду.

Уцелеет лишь мужик в конце салона.

Очень захочет жить.

Повинуясь порыву, Люцифер в ту ночь дёрнет поперечную балку ограждения, а та, изогнувшись причудливой шестёркой, подхватит старого алкаша под ребро, как заботливая мать, и не даст вонзиться в лёгкое. Одновременно с перилами с колонны упадёт электрический трос толщиной с питона и врежется в земной морок.

И это будет больно.

По-настоящему больно.

Но, чуточку больше – смешно, потому что плебейские поговорки про «пьяному море по колено» и «дуракам везёт» снова отыщут подтверждение.

– Мы не упадём. – Иначе придётся её мужу держать когда-то данное слово и нести её на руках. – Мне гадалка нагадала, что очень нескоро я разобьюсь на Чёрном драконе.

– Бабка Астарта что ли? – Чешется между пальцев. Зудит от уокерской близости. – Ты – не первая, она всем сулит гибель. Украшает перчинкой, сдобрив приговоров кишками и пиздецом.

– Значит она – не прорицатель?

– И никогда им не была, Виктория. Иногда сумасшедшая старуха – всего лишь сумасшедшая старуха.

Уокер и раньше догадывалась, чужое предсказание – шелуха, ничего серьёзного, а теперь убедилась снова.

– Тётка Мими обошлась без кровавых подробностей, но вцепилась мне в руку. Вот! – Ладонь девчонка наглядно демонстрирует. Мол, подуй, поцелуй, заклейми сорóк, ворóн и прочих птеродактилей.

В ответ насмешливо смотрят и бодают пальцы носом: «До очередной свадьбы заживёт».

– Что она тебе наговорила?

– Что я возьму сирену в попутчики и найду погибель на Чёрном драконе.

– Очень в твоём духе. Уже вижу, как древней, беззубой каргой в противозачаточной ночнушке ты седлаешь одну из своих подросших тварей и решаешь, что стала слишком скучной в этом Чертоге и что пора тебе гастролировать с циркачами.

– А что в это время делаешь ты?

– Остаюсь вечном молодым и вечно пьяным, разумеется, - он округлил глаза. – А если с вечно молодым не прокатит, буду просто пьяным, пока не впаду в летаргию, засунув шлюхе за щёку.

– Отвратительно!

– Старался!

– Придётся звать в своё шапито не только сирен, но инкубов – разнообразить долгие вечера между выступлениями.

– Не думал, что ты так чувствительна к моему пьянству.

– Погоди, Люций! – Они как раз стали снижаться и на табло загорелось «Пристегните ремни». – Сирена – это же… - Виктория усаживается ровно, расфокусированным взглядом смотрит в никуда. – Я точно помню…

Картинки, голоса, заметки на полях – архив величиной с голову. Одни – красочные, другие хочется стереть, но все они соседствуют на страницах альбома фотокарточками. Она перебирает кучу-малу разномастных кадров, спешит к следующей, чувствует движение рессор, слышит звук тормозов, шёпот крон, отдалённый шум железнодорожного туннеля…

Именно оттуда гулко доносится: «Сирену в попутчики возьмёшь, верхóм на Чёрном драконе смерть свою найдёшь!».

– Чёрный Nissan Serena! – Номер не помнит, видит только минивэн на мониторе в полицейском участке. Тонированные стёкла машины, навсегда прервавшей её жизненный путь. – Прокатная контора «Паркинсон и сыновья»! – Когда шасси касаются земли, Вики вскидывает огромные глазищи и пялится, не мигая, как неведомая зверюшка, потревоженная в ветвях, - выходит, Астарта что-то да предсказала? Она что, «предсказала» прошлое?!

***

Длинный палисандровый стол держался на честном слове и табурете. Дед Ларри так и сказал: «Да подоприте вы его табуреткой, мальки, и эта рухлядь ещё лет сто не сломается!».

Спорить с дедушкой было трудно. Мысленно Уокер согласилась: допотопной деревянной махине ничего не грозит ни в ближайший век, ни в следующие десять, чего не скажешь о её нервах.

То, что казалось потрясающей идеей на старте, грозило обернуться её истерикой.

До ранчо они добрались играючи, а потом так же быстро втёрлись в доверие к беззаботному дяде Джо: «Так вы – друзья Вик и только из Вегаса? Добро пожаловать!».

Пóходя, направляясь к террасе, брат отца выдал всю семейную родословную, все секретики, имена, пароли, явки.

За главного у них тут дед Ларри, но это только пока не захрапит, а захрапит старик быстро, потому что ничего кроме сосисок с кетчупом, пива и бормотухи собственного производства не ест и не пьёт. Врачи говорят, что Ларри Уокеру осталось недолго с его-то поджелудочной, но говорят они это последние лет десять, а воз и ныне там.

Поэтому он, Джо, и его брат – старшие. Это если не считать Вивиан Саммерс – тёщу Пола. Оголтелая бабка прилетела из Алабамы с тремя чемоданами.

В двух из них с той приехала отборная говяжья требуха.

Жену Джо зовут Эллой. Однажды Элла заняла первое место на конкурсе «Мисс Родео-96». Для того, чтобы Элла заняла первое место на конкурсе «Мисс Родео-96» Джо понадобилось начистить будки парочке судей, а ещё одного…

– …споить в сракотан! – Темнело быстро, и теперь вокруг крошечных фонарей, ползущих в ногу с садовой дорожкой, вились мотыльки.

– Типичный дядя Джо, - одними губами прошептала блондинка.

– Сквозит породой, - с деланным уважением донеслось от её спутника.

Имелись и дочки, Сьюзан с Кимберли, но теперь эти девицы потеряны для общества. Младшая с недавних пор вся в любви, встретила какого-то французишку на работе и как давай светиться от радости. А Сьюзан уже давно светится – выскочила замуж за Билли в мохнатые времена, будучи на седьмом небе от счастья и на четвёртом месяце по неосторожности, а с полгода назад родила второго ребёнка.

На этот раз девочку.

– Мы назвали её Вики. Решили, в нашей семье обязательно должна быть Виктория. Так или иначе!

Ногой оригинальная версия Виктории Уокер цепляется за каменную гряду, с любовью выложенную тётей Элой на манер японской клумбы, но не улетает в землю носом, остановленная чужой рукой.

– Если заревёшь, твоя бабка тебя на раз-два вычислит, - он, вроде бы, рявкает ей это в ухо, но ласково, примиряюще, и в словах Люцифера девчонке слышится «Я знаю, что ты готова зарыдать от полноты чувств, но чего ты хочешь больше – плакать или видеть родных?».

Сам Билли, конечно, тоже тут, он всегда был из соседских. Славный малый, понимающий язык лошадей.

По секрету Джо сообщает, что даже знает день, когда его старшая Сьюзан «того этого, тилик-пилик» с Биллом в первый раз. Он сам застал их за сараем, а потом бежал в дом за винтовкой и обратно, за пацаном, пока не прострелял все патроны.

– Два – предупредительных, один – в голень.

Копов не вызывали. Сьюзан лично чуть не свершила самосуд, с криками набрасываясь на отца «Я же его люблю!», чтобы потом выхаживать ненаглядного на соседском ранчо.

Вот и довыхаживались до алтаря и сынишки Перси.

Благо, мамаша Билли – вдова Шерил – в юности ходила в подружках Пола и не стала раздувать скандал, быстренько примиряясь с новоиспечённой роднёй.

– Кстати, Шерил тоже тут! Приве-е-ет! – В подтверждение слов Джо махнул рукой миниатюрной востроносой женщине со светлыми волосами. – А те двое, что курят у барбекю, это не местные, как и вы, молодёжь. Друзья Вики. Её однокурсница Мара и кавалер… как, бишь, его… Стюарт… Скотт…

– Стив. – Сухо раздалось по соседству. Люций прикрыл глаза и постарался подумать о чём-нибудь хорошем, игнорируя ладонь, что лапала его запястье: «Не трогай меня. Не мешай моему дзену», - он мысленно досчитал до десяти, вспоминая, что убивать смертных незаконно и сразу же достиг буддистского просветления, представляя, как из головы её бывшего выйдет славная икебана.

– Оу, так вы все знакомы? – Всплеснул руками Джо. – Тогда чего мы ждём? Чили кипит, рёбра стынут. Идёмте за стол! – И широким жестом махнул на террасу.

Вот и выходило, что спустя полчаса по прибытии на ранчо незваные гости сидели не только в окружении всей уокерской родни, но и в компании «фронтовых» товарищей. И Виктории оставалось надеяться, что всё пройдёт хорошо, что Стив Кросс выживет, и что сама она не кинется на шею к отцу, улучив момент.

– …как раз была в Луизиане и дай, думаю, наберу мистера Уокера, - Мара мотнула макушкой в сторону Пола, рассказывая, как она сюда добралась, - узнáю, что планируется на… эм-м, первую годовщину, а там автоответчик.

– Да, неделю назад я ездил на кладбище, а потом меня набрала Вивиан и сказала, кладбищенские истории – это не про нашу Вик. Так появилась идея собраться в Техасе. – Замялся папа. Здесь, обласканный палящим субтропическим солнцем, он выглядел крепче и здоровее, чем прежде. А когда стоял за столом, оглашая округу первым тостом «За мою девочку, где бы та ни была», показался «его девочке» мачтой – просоленной, потрёпанной, однако целой. – Но вообще, это брат нас всех пригласил. – Бутылка Shiner взлетела вверх. – Спасибо тебе, Джо!

– Мы никого не забыли, Пол! – Отсалютовал дядя.

Рядом хлюпнуло, как перед дождём или бурей. И Люций не придумал ничего лучше, кроме как щекотнуть свою спутницу под рёбрами. Надувшая щёки, в едва заметных белых пятнах, Уокер была готова лопнуть, забрызгав всё вокруг своей человечностью.

«Не смей реветь, - иначе он последует дурному примеру. – Невыносимо скучная семейка – ни одного подлеца. Немудрено, что ты связалась со мной: всю недолгую жизнь тебя окружали омерзительно хорошие люди!».

Перед отъездом из Джерси Пол включил автоответчик: «Извините, нас нет дома, мы уехали в Техас – хрустеть тако, стрелять по пивным банкам и без умолку болтать про Вик-Вик. Если вы неравнодушны к такому времяпрепровождению и вам есть, что вспомнить про нашу Уокер, мы будем по адресу…», - а кто эти загадочные «мы», не имел ни малейшего представления.

Ребекки не было уже долгих семнадцать лет, а Виктории – год, не считая трёх месяцев в больнице, но белый дом на Лейкхерст-стрит всё ещё жил этим «мы». «Мы» делили ванну по утрам, шумели феном, громко включали чайник и топали каблуками на лестнице.

В минувшем июне, возвращаясь с работы позже обычного, с головой увязший в новом проекте теплотрасс, Пол Уокер на автомате зашёл на кухню с планшетом в руках и стал вешать ножи на магнитную доску и полотенце – на сушилку.

Тогда и гаркнул на автомате:

– Вик, убирай за собой! Сколько раз можно проси… - тут же приходя в чувства.

Его принцессовны нет.

Нигде нет.

Да и королева сто зим, как сбежала.

– Виктория, ты чего искрутилась? – Запричитала толстуха слева, веселя Люцифера. Две тёзки – его супруга и пробник в подгузниках – дёргались за общим столом, будто на иголках. Та, что постарше, каменела плечами, невидимыми крыльями. Мелкая – сýпилась в переносной, водружённой на лавку люльке по соседству от матери. – Ох, мистер, вы её не подержите?! – Не дожидаясь ответа, кузина Сьюзан размером с танкер всучила сморщенный кулёк в руки сыну Сатаны, наследнику Преисподней, демону-искусителю и сорвала с той памперс привычным материнским жестом. – У нас тут женские неприятности, ай-я-яй!

С опозданием Люций обнаружил в действе долю символичности: он, «Вики» и отсутствие трусов. Но имелся нюанс.

Инстинкты тут же заработали в утроенном режиме, всё нутро мигом просигнализировало о высочайшем уровне опасности и, ошалело всматриваясь в красное, злобно сузившее в его сторону глаза существо, он на всякий случай отодвинул ладони подальше.

К несчастью, с опозданием.

Ловкий плевок соской метил в лоб, но угодил в подбородок. Демон мгновенно нашёл выход из неудобной ситуации – он плюнет в ребёнка в ответ.

– Не смей! – Расслышав его шипение, Вики захлебнулась смешком. – В этом мире не плюются в своих детей. Ни в каком мире не плюются в своих детей!

«Ой ли! Отцу моему скажи! Око за око, зуб за зуб. Её зовут Викторией, Непризнанная, значит ей не помешает усваивать простые истины с детства».

Ситуацию спасла вернувшаяся со сменкой Сьюзан. Не умолкая, она жаловалась на цены на подгузники, задавала вопросы, есть ли у них дети, и тут же требовала попробовать фирменные рёбра со стола.

– Ещё раз, напомни, где вы познакомились с Уокер? – Мара Фулман, сменившая африканские кудряшки на ровный ряд косичек, заплетённых вдоль головы, склонилась к Непризнанной, перебивая гам.

– На летней практике в 2019-м, в Нью-Йорке, - своей подруге Вики врёт. Резво перебирает факты былых времён. Это была одна из немногих практик, где они с Марой трудились в разных архитектурных бюро. – Она тебе не рассказывала про мистера Флэминга?

Чернокожая девушка нахмурилась, сморщила круглый нос и вдруг просияла:

– Рассказывала, точняк! А ты, стало быть?..

– Я – Элис. Элис Янг. Джонатан Флеминг – мой дядя. Я тогда уже год, как работала в его компании. – Если уж городи́ть, то сразу и много, ловко смешивая ложь с истиной. И Уокер припоминает всё, чем успела поделиться с Фулман по возвращении в Принстон. – Это на меня напал кулер. – Она сделала заговорщицкие глаза, - я же присела на макет Йонкерса!

– А-а-а, девушка-проблема, - хрюкнула сокурсница, - помню-помню. Это, кажется, ты притащила два подноса кофе из Старбакса и уронила их на руководителя?

– Мы зовём её – Элис-Несущая-Равновесие, - удивительно, но его голос ни черта не изменился в чужом обличье. Он – бархатистый, утробный, мурчащий. И все женщины шумного, поминального застолья обратили на Люцифера внимание с порога.

– А вы? – Мара с интересом перевела взор на мужчину.

– Это мой… - Уокер поспешила на помощь. В такси они успели обсудить легенду. Каждую мелочь. Малейшие штрихи.

Всё, кроме имён.

– Льюис Янг. С недавних пор эта очаровательная леди – моя супруга. – Сын Сатаны обольстительно улыбнулся идеальным оскалом, так идущим к белобрысым кудрям.

– Вы тоже были знакомы с Вики?

– Ты. – Только посмотрите, какие королевские щедрости. – Нет, знакомиться с Викторией Уокер в… этих широтах мне не доводилось, но я много слышал про неё от Элис.

– Чем вы занимаетесь, Льюис Янг? – Точно напротив сидела Вивиан. Пожилая женщина так и не притронулась к еде, зато с любопытной подозрительностью не сводила с парочки глаз.

– А не из тех ли вы Янгов, которые держат книжные магазины по всей стране? – На другом конце стола Стив Кросс задавал вопросы, даже не подозревая, как сильно рискует сохранностью зубов и мобильностью конечностей.

– Из тех, - не глядя отмахнулся «Льюис Янг», разглядывая исключительно Вив с ответным интересом. – Мой отец – большой ценитель книг, особенно редких, - под плотной скатертью, ровно там, где покоилась непризнанная коленка, возникают его пальцы и сначала сжимают чашечку до сладкой боли, чтобы тут же расписать её узорами. – Однажды он сделал хобби своей работой. С тех пор наши издательства и магазины несут людям знания.

На секунду за столом воцарилась тишина. Лишь Перси, сын Сьюзан, позволил вольность: оглушительно чихнул и шмыгнул над тарелкой сопливым носом.

Молчание нарушила тётушка Элла:

– Как это… серьёзно и… величественно…

– О да… - тем же загадочным тоном разлилось в ответ. Почти осязаемое напряжение, чувство неуместности, где дьяволу оставалось только встать и достать заранее спрятанные среди крыльев мечи. – Да ладно, вы чего! – Вдруг прыснул Люций. – Моему папаше просто досталась золотая жила в лице нескольких старых типографий, а он грамотно вложил бабки! – Тут же сминая и комкая повисшую в воздухе неловкость.

Прикрываясь салфеткой, как щитом, Непризнанная давит смех: «Мечей ты не взял, но на тебе шорты!», - и сейчас они сидят на нём лучше любого дружелюбия.

За последующую четверть часа Люцифер успел рассказать разлепившему один глаз деду Ларри, что Дьяволы в этом сезоне на удивление хороши, но только стараниями африканских легионеров, будь они не ладны, понаехали. Посетовать на дождливый июль в компании Джо. Обсудить с Биллом качество свежекупленных вальтрáпов. Шепнуть нечто такое на ухо Кимберли, от чего младшая кузина раскраснелась, как майский цвет, и пуще прежнего принялась строчить своему Марселю. И, наконец, оказаться в компании курильщиков в саду.

«Он никого не прибьёт, он никого не прибьёт, он никого не прибьёт! Хватит думать всякие глупости! – Мару она слушала в пол-уха, поглядывая то на Стива, всё ещё подчищающего тарелку, то на отца, дядю и Люция, удалившихся дымить сигаретами. – Скажи мне кто год назад…».

Скажи ей кто год назад, что такая картинка может стать реальностью, она крутила бы пальцем у виска. А теперь приходится делать над собой усилие, чтобы не смотреть, не подглядывать, не впитывать на манер губки.

Её отец и его старший брат точно под развесистым абрикосовым деревом. Пол не курит, просто дышит сигаретным смрадом, он всегда говорил «это для души, за компанию». Дядя смолит заправски, сколько его помнит Вики. И рядом с ними Люцифер – ровно такой, какой он есть, каким она его видит: с чуть размётанными от влажного воздуха волосами и парой прядок, налепленных на лоб, с рукой, сжимающей пузатую бутыль Эллисы, которая для него попросту вода, и с непривычным добродушием.

– Так откуда ты родом, деточка? – Мару как ветром сдуло. Кузина Сьюзан забрала детей, отправляясь тех укладывать. Пользуясь моментом, рядом присела Вив.

– Из Нью-Джерси, в смысле, из Нью-Йорка, - она почувствовала, как вспотели ладони. – Но я часто гостила в Джерси в детстве, родня мой матери – оттуда.

– Как мило, - по тону слышно, бабуле ни капельки не мило, и только сейчас Уокер начинает соображать, почему все всегда считали Вивиан подозрительной. Это раньше та играла на её стороне, а сейчас задачка Вики – не выдать себя. – И где училась?

– В Сиракузах.

– А с внучкой моей познакомилась на практике?

– Да, в архитектурном бюро «Флеминг и сыновья». Скажу по секрету, - она подмигнула, - у дяди Джонатана нет никаких сыновей, сплошные дочки. Но он всё ещё лелеет надежду!

Видимо, Вив растеряла интерес, поэтому больше не всматривалась в лицо гостьи. Случайным взглядом прошлась по столу, предложила пирог с патокой, а потом замерла, прищурено взирая в ночное небо.

– Думаю, она отправилась туда.

– Фто?! – Чуть не подавилась Уокер. На нервах, девушка сначала не могла есть, а теперь плотину прорвало, и Вики старательно уплетала уже вторую тарелку чили.

– Моя внучка, - жмёт плечами Вивиан. – Когда Виктория была маленькой, она хотела строить небоскрёбы до самых облаков, до самого космоса…

– Дамы!

Их спасает Стив Кросс – белозубый, вихрастый, обаятельный. Он, наверное, неплохо устроился в Нью-Йорке, раз на ногах новенькие кроссовки за триста баксов.

– Да, молодой человек? – Вскидывает голову Вивиан.

– Мне показалось, что вы заскучали, и я явился развеять вашу тоску. – Мужчина улыбнулся, у него всегда неплохо получалось в галантное. Тот парень, который понравится любым родокáм. – Нас не представили. – Он перевёл взгляд на Уокер. – Я – Стив.

«Мы знакомы с тобой с моего второго курса, Кросс, - медленно, про себя, думает Вики, - и ты прекрасно меня знаешь. Однажды я везла тебя вусмерть пьяного в общагу, а ты всю дорогу орал, что у тебя клещ на заднице и нужно срочно ехать в клинику. В другой раз – устроил мне романти́к, сняв номер в Хэмптоне с таким большим джакузи, что туда могла бы вместиться вся сборная Принстона по ла-кроссу, не только мы».

Стив раздобыл «Crystal» по шесть сотен баксов за бутылку и залил в ванну величиной с чикагский Клауд-гейт столько пены, что, забираясь внутрь, они плавали в мыле. А когда первое, что предполагает свидание, было позади на ближайший час, Уокер потребовала накормить её нормальной едой, а не той молекулярной кухней, что подают в здешнем ресторане.

Они заказали доставку из МакДака и ели Биг Тейсти прямиком в джакузи. Соусом она заляпала свою грудь, его грудь и даже планшет. Последний был водружён на тумбочку у ванны – держался на честном слове и «Благих предзнаменованиях», которые они тогда смотрели.

Сначала – в джакузи, потом – завернувшись в пушистый плед.

А на следующий день наступила зима. И снег повалил, точь-в-точь как в кино – за воротник овсяными хлопьями.

С незаконченными в Procreate фасадами Виктория бежала к одному из корпусов, лавируя на скользкой брусчатке, ни разу не грохнулась.

И ей тогда было двадцать.

И куртка была слишком тонкой для декабря.

И впереди была целая жизнь.

Или она так думала.

– Элис. – Рука взлетает, пожимая пятерню Стива. Ему неведомо, но она делает это с затаённой благодарностью за всё, что у них было. – Элис Янг. И с Вики я познакомилась на практике…

Люций успел заскучать, мысленно пересчитывая овец, волков, гриффонов и саблезубых кракенов, как вдруг ветер переменился.

– Кстати, звонил тот детектив. – Прищуривается её папаша. У него глаза весь вечер на мокром месте, и демон готов биться об заклад, Пол Уокер специально топчется рядом с братом, который курит без остановки. Удобное оправдание – чёртов дым. – Как, бишь, его… Ксавьер Тёрнер? Да, точно. – Мужчина крутанул лысой башкой в сторону Люцифера. – Этот следователь ведёт дело о моей дочке. Ну как ведёт… пытается понять, что произошло прошлым летом, обретая продолжение в Новый Год.

Словá дались непросто. Стесняясь своего срывающегося голоса, Пол изобразил, что кашляет. Джо по соседству тут же похлопал брата по спине, а ещё смотрел с такими нескрываемыми любовью и соучастием, что демону даже завидно стало – ни братья, ни сёстры ему не светят.

«Оно и к лучшему. Будь у тебя родственники, однажды вы бы замесились в борьбе за трон, пока не переубивали друг друга».

– Дело не закрыто, но подвижек никаких, - продолжил Пол. – В полицейском департаменте придерживаются мнения, что тело на трассе – принадлежало какой-то другой жертве, а Вики…

– …то ли пряталась, то ли была спрятана в те полгода, - подхватил брат.

– Но я ведь видел тогда, на первом опознании! – Пол умоляюще уставился на двух собеседников. – Видел этот детский шрам у неё на бедре. Этот сраный «полумесяц», заработанный на озере ещё с Ребеккой! Я же не мог… ну как это… не мог же я спутать собственную дочь… - он втянул губы и зажмурился, снова чувствуя на плече ладонь брата. Дескать, смотри, ты не одинок, у тебя есть мы, у тебя есть ты, у тебя есть целый вагон воспоминаний. Или что они говорят этими, насквозь людскими жестами, которые – как спасательный круг – помогают не потонуть в скорби? – Ты, Льюис, знаешь историю Виктории?

«История Виктории? Дурашливые стишки, каша в Глифте, цикл в сонетах. Но в конце первого акта «Льюис» укрывает её своими крыльями, папаш».

Правда в слух новоиспечённый «блондин» бросает другое:

– Читал в газетах. Да и Элис рассказывала. Дело было шумное.

– Этот Тёрнер кое-что сообщил, - жмётся Пол. Он не знает, может ли передавать информацию, но достаточно растроган атмосферой поминок. От брата у мистера Уокера мало тайн, а Льюис Янг – молодой, харизматичный подонок, который располагает к себе с первых минут. – Ещё по весне, когда она нашлась, когда пролежала в вегетативном состоянии три месяца… в общем, в той клинике, в больнице святого Патрика, - рвано, рублено продолжает мужчина, - уже после выдачи тела для похорон случилось происшествие.

– Какое-такое происшествие? – Оживился Джо, раскуривая четвёртую папиросу.

– У них анатомичка в цокольном этаже, куда перевозят усопших вплоть до вскрытия. И Вики… ну, она… она ведь тоже там… я не хотел, был против морга. Её – и в холодильник?! Э-э-эх!

– Это уже не она, - вдруг спокойно произносит Люций. – Это просто тело. Вашей дочери там не было, мистер Уокер. И вашей вины в том, что случилось, нет.

– Да. – Спустя паузу, собравшись, Пол кивнул. – Да, ты прав. Вивиан – это мать моей покойной жены – она так же говорит. Хочется ей верить. Хочется верить чему угодно. Верить – это последнее, что нам остаётся.

– Так что рассказал детектив, брат? Что за происшествие?

– Несколько дней спустя в камере морга обезвредили взрывное устройство. Ровно в той камере, где она лежала, понимаете? Там и сапёры были, и ещё какие-то русские.

– Мафия что ли? – Присвистывает Джо, взращенный на фильмах восьмидесятых.

– Хуже. Паломники. Пациенты больницы. – Отец Непризнанной почесал лоб, - с тех пор Тёрнер думает, всё это как-то связано. Раз тело схороненной летом, неизвестной девушки пропало из могилы, значит кто-то мог хотеть избавиться и от Вики.

– Какая чушь! – Вспылил бородач. – Моя племянница им что, агент разведки? Ей был двадцать один год, она только-только закончила универ и…

– Я сказал тоже самое, но следователя не убедил. Ясен хрен, он считает, что дело не в Виктории. Думает, есть какой-то серийник. Сначала тот подрезал дочку на 287-ой магистрали, но в машине был ещё один пассажир. Неизвестная – погибла, Вики – нет. – С жадностью голодной, зимней твари, выбравшейся из леса к чужой пирушке, Люцифер ловит каждое слово. – Полгода спустя, на той же дороге, в том же месте, медицинский брат находит мою девочку. На ней ни царапинки. Даже в том, в женском смысле, никто её не трогал. Но признаки жизни отсутствуют. Инсульт. Не будь у медработника адреналина, он бы не запустил сердце и не довёз её до клиники.

Сына Сатаны кольнуло очередным дежавю. Хотя «кольнуло» – слишком слабая формулировка. Этим ощущением его буквально затопило, заставляя сделать шаг назад – скрыть озадаченную физиономию в тени абрикосовых веток.

«Ты погибаешь в Эдемском Санктуарии, в основании которого буквально заложен Камень Всех Просящих, - о чём, конечно, он не знал до разговора с отцом. Не те факты, что печатают в имперских путеводителях. – А дальше…».

То, что было дальше, Люций помнит, как забулдыга – минувшую ночь. От собственной кровопотери, а, может, от тех шести предрассветных часов с её телом на руках, он впал в беспамятство – оказался в чёртовом, полусказочном лимбе, между гранями реального и иллюзорного. Но даже там, даже такой, вывернутый наизнанку, не утратил ярости.

Он слышал голоса и от чего-то знал, они передадут старику Шепфе всё, что Люцифер о нём думает.

«Я сказал, что ты умерла дважды. Оба раза – вне ёбанного, богоугодного промысла, - ладони стали потными и холодными. – Сказал, чтобы ему икалось в его Царствии. Сказал, чтобы аукнулось, в какой бы жопе Империи дед не осел. Сказал…», - смутно, как тó, что память старательно закрыла на десятки засовов, заклеймила нерушимыми печатями и приставила туда големов с копьями, он различает свои руки, молитвенно сложенные на фоне уокерской фигурки.

Белое платье вокруг колен извивается мёртвым стягом.

Сын Сатаны шепчет, хрипит, почти не способный думать. Порождает звуки неведомого, давно забытого языка – первородного. Он никогда на нём не говорил, но, выходит, где-то всё-таки слышал. От отца, матери или кого-то из тех бронзовеющих памятников былой славы, которые окружали его в детстве.

А потом Люций падает.

Летит в самую глубокую, в самую кроличью нору.

«Была убита с нарушением земного равновесия… никуда не годится. Ей нужна сатисфакция, нужна индульгенция. Ещё одно право на жизнь!».

Кровь стучит в ушах так громко, что демон ничего не слышит. Не слышит отчаянных слов её отца, которые тот частит, как заведённый: «Я не верю в эту детективную чушь. Во всю ту ересь, что окутала тайной гибель моей дочери. Поэтому я тут, Джо! Поэтому мы вспоминаем Вики тридцать первого августа, потому что потеряли её ещё тогда. Поэтому мы будем вспоминать её второго апреля. Поэтому мы не станем забывать!».

Причудливый узор калейдоскопа.

Разрозненное соцветье стёкол.

И, наконец, нужный поворот угла.

Рисунок складывается, как нечто само собой разумеющееся.

Она погибает на Земле от рук Бессмертного, а потом умирает стараниями другого Бессмертного в Империи. Но его жуткая «молитва» в Санктуарии призывает древние чары чокнутого, кем бы тот ни был, деда, что породил долбанные законы долбанной вечности. Уокер не должна была возвращаться в Джерси, не могла там воскреснуть, никогда бы не вышла из комы.

Её тело оказалось на магистрали только потому, что первая смерть нарушила одно из трёх главных правил, «Ангелы и демоны не могут убивать людей». Водоворот перенёс Викторию на место её гибели, исцеляя от большинства новых ран, и оставил считанные секунды инсульту – завершить начатое.

Вернуть в Консисторию.

Вернуть обратно.

Вернуть ему.

«А дальше в дело вмешался ебучий случай. То, что никто из Бессмертных никогда не берёт в расчёт, не закладывает в вероятность. Череда случайностей, человеческое благородство и…», - немигающим взором Люцифер смотрит то на Пола, то на Джо.

– Эй, парень, ты в порядке? – Бородач хлопает по плечу – чёртов амбассадор бодрости.

– В полном. А что за история со взрывчаткой?

Он уже видел эту новость. Здесь, на Земле, возле дома Уокеров.

Сумка на колёсиках, солнце в седых волосах, серые глаза, которым хоть бы хны, с годами те не выцвели. На газете, наспех сложенной в бауле Вивиан, различим заголовок о предотвращённом теракте.

– Полнейшая ерунда! – От количества пива отец Непризнанной раздухарился и теперь не столько горевал, сколько метал гром и молнии. – Ксавьер Тёрнер сказал, что в том отсеке было старинное взрывное устройство. И что будь у Вики вскрытие, что задержись она на положенный срок в морге, от тела бы ничего не осталось!

– Кто-то собирался взорвать больницу? – Джо хмурится, раздавливая бычок о дно импровизированной пепельницы. Жестянка то ли из-под краски, то ли из-под клея и вся забита окурками.

– Ха. – Хмыкнул брат без намёка на улыбку. – В том-то и дело, что нет. «Бомба» – никакая не бомба. Древняя ерунда, нашпигованная порохом, и взрыватель-огниво. Ничего бы не случилось ни с больницей, ни с анатомическим отделением. Не было бы никакого взрыва. Просто в холодильной камере всё сгорело бы в ноль.

– Э-э-э. Зачем сжигать тело?! – Бородач вылупился, распахивая глаза и приоткрывая рот.

– Откуда я знаю, Джо? – Брат потёр лицо, глянул по сторонам и вдруг решился, - я никогда не верил в судьбу, не верил в провидение, но чем больше думаю об этом, тем больше сомневаюсь. Не заявись Вивиан в гости без обратного билета, я бы никогда не решился отключить аппараты, поддерживающие в моей девочке жизнь. Не диагностируй врач смерть по естественным причинам у него на глазах, последовало бы вскрытие. Ну а главное… - то, чего родня не знает. То, чего никто не знает. – Они же нашли её DNR. Отказ от реанимации. Студенческую шалость, спрятанную в документах из Принстона.

Произнося это, Полу кажется, он слышит дочь: «Слушай, па, это было на спор, но я честно всё обдумала и решила, что, если вдруг что, я не хочу остаться парализованной калекой».

– Докторá нашли? – Не унимается брат.

– Угу. Это я многим позднее узнал. Главврач сообщил, что не прими я в тот день решения, по законам Штата они были обязаны уведомить власти и исполнить волю совершеннолетнего пациента. Это плюс два-три дня, не больше. – Он переходит на шёпот, - и вот тогда пиратка угодила бы в морг точно под «теракт». Не приди туда странные русские, не обнаружь они взрывное устройство, нам некого было бы провожать и хоронить. Столько совпадений… что теперь, проезжая мимо прихода в нашем округе, я ловлю себя на мысли, что хочу зайти внутрь!

– Так сходи! – В отличии от Пола Джо иногда захаживал в церковь. Но это Элла постаралась – католичка до мозга костей.

– Ты не понимаешь! Единственная причина, почему я хочу зайти внутрь – задать миллион вопросов. Но там…

– …не отвечают. – Разрезает воздух голос Люция.

– В точку, Янг!

Самое простое объяснение – самое верное.

Магия появления непризнанных в Империи неизбежно связана с исцелением. Покорёженное смертью тело излечивается на Земле и перемещается в водоворот. Скорбящим остаётся морок, который они могут омыть, оплакать и проводить со всеми традициям.

Империя не штампует новые туловища, не лепит на гончарном кругу свежие, целёхонькие головки. Энергия его измерения лечит исключительно смертельную рану, но детские шрамы, родимые пятна и россыпи веснушек ты уносишь с собой в новый мир.

Между двумя действиями – исходом отсюда и появлением там – есть небольшой отрезок времени, не изученный никем из учёных мужей. Эти минуты или, может, часы уходят на пресловутое исцеление.

«И существует один-единственный ответ, почему твоё тело пытались сжечь. Некий неизвестный владел информацией, когда оно окажется в холодильнике. Он не хотел дать тому излечиться. – Буквально это могло значить только… Брюнета пробило ледяным потом, - Непризнанная, тебя пытались убить в третий раз!».

Кто-то не желает ей долгой и счастливой вечности.

Кто-то уверен, Виктория должна умереть.

Спустя два часа у ворот ранчо наметилось прощание. На негнущихся ногах студентка Школы ангелов и демонов приблизилась к отцу.

Всё продумав, она решила, что справиться.

– Мистер Уокер!

– Да, милая?

– Хотела вас поблагодарить, вы здóрово придумали с Техасом. Я много слышала от вашей дочери про это место, оно было для неё… - проглатывая тошнотворный, встающий в горле ком, блондинка пытается не оступиться на лучистых морщинах отцовского выражения лица, - …памятным!

– Спасибо, Элис. Всех тут, конечно, не соберёшь, моя Вик-Вик была чертовски дружелюбной, но я рад знакомству и благодарен, что приехали! – К ночи́ Пол захмелел и отвлекался то на Мару, прыгнувшую в свою машину, то на соседку Шерил, которая спешила домой, одновременно выдавая ценные указания «Не забудьте убрать рёбра с террасы, иначе к утру все окрестные москиты пропишутся у вас, Уокеры!». – Надеюсь, что в следующем году мы снов… - мужчина осёкся, сталкиваясь с девчонкой Янг взглядами, и резко-резко заморгал, - ох, показалось!

«Не показало-о-о-ось!», - на душе у Виктории завыло, заорало, когтями разворошило внутренности.

– У нас глаза похожи, знаю. – Она произнесла это шёпотом.

– Очень. – Таким же шёпотом вторил Пол.

И, забыв посовещаться с разумом, девушка бросилась на шею.

– Про вас я тоже много слышала. – Говорить, чтобы говорить. Иначе заревёт. – Мои родители давно в разводе, я выросла с матерью. Не удивляйтесь, что от рассказов вашей дочки у меня сложилось о вас впечатление лучшего в мире парня. – Всхлип старательно камуфлируется смешком, - вы, можно сказать, зáдали мою планочку!

Наверное, папа был смущён, но виду не подал, размыкая объятия и продолжая сверлить серые радужки:

– Идеальному отцу – идеальная дочь. – Теперь он тоже улыбнулся – грустной, посветлевшей от чужих фар физиономией, изрезанной годами и потерями. – Иногда думаю, если бы она меня слышала, я бы кое-что ей сказал.

– Уверена, она вас слышит! – Слишком поспешно вырвалось из Уокер. – В смысле, она теперь всех нас слышит!

«Что? Что ты скажешь мне? Скажи это сейчас!».

– Я бы сказал: «Вики, ты – действительно толковый архитектор, которого не научили убирать за собой на кухне!», - у Пола в глотке пересохло, и он пытается сгладить ситуацию неловкой шуткой. Но знакомые – незнакомые глаза перед носом вынуждают мужчину добавлять с абсолютной серьёзностью, - я бы сказал ей, что я буду любить и ждать её, несмотря ни на что. Чужую любовь всегда требуется заслужить. А моя, отцовская, досталась пиратке по акции, бесплатно.

– Не знаю, какие у вас планы на мою супругу, мистер Уокер, - весело хмыкнули слева, - но эту девицу сегодня планирую любить я. – По лицам и отца, и дочери, Люцифер понял – не вмешайся он сейчас, случится непоправимое. – Позволите?

– Ой, да это ж было про Викторию! – Мигом засуетился мужчина. – Простите, молодёжь, я вас, наверное, задерживаю? – Волшебство растаяло, стоило девушке по имени Элис отвернуться. А ведь он много чего хотел спросить – например, был ли её отец на их с Льюисом свадьбе, а если был, то, что чувствовал. Самому Уокеру теперь не суждено совершить такого открытия. Иногда он смеётся: «Возможно, к лучшему. Потому что видеть, как твою дочь забирает другой мужчина, это как вручать горилле скрипку Страдивари за миллион долларов!». Но молодой Янг – харизматичный и красивый, такой кавалер несколько примиряет с действительностью. – Такси приехало?

– Да, нам действительно пора, - безапелляционно отрезал Люций, адресуя слова, скорее, Непризнанной, чем Полу Уокеру.

У сáмой машины, пользуясь тем, что водитель вылез покурить, а теперь неумело отбивался от попыток тёти Эллы сложить ему что-нибудь «на дорожку», крутился Стив.

– С нами собрался, Кросс? – Издевательский голос в виртуозном исполнении. У этой колымаги багажник что надо, а Люцифер добр и даже поможет утрамбовать туда дрыща.

– Вообще да, Янг. Если, конечно, вы в аэропорт. Элис, ты не против? – Лучезарный взор обратился в сторону Уокер. Надо же, она снова повторила старый трюк: очаровала бывшего доходягу, будучи на пятнадцать сантиметров ниже.

– Эм… мы… - ни на какой самолёт они не спешили. Хотели отъехать на пару миль от ранчо, чтобы вызвать водоворот.

– Боюсь, нам не по пути. – Люций приходит на помощь, живописуя свою самую обаятельную моську из кровожадных. – Сняли гостиницу в Остине и планируем развести там грязь. Попросил у Билла один из его вальтрáпов, а кожаную сбрую Элис всегда носит при себе. Медовый месяц, сам понимаешь! Всё ещё хочешь составить нам компанию, Кросс?

– Как жаба с гадюкой… - прошипела Виктория, залезая в салон.

Но усесться не успела, с другой стороны заднего сидения резко распахнули дверь.

– Ты ничего не взяла, - в руках у Вивиан покоился увесистый, просаленный свёрток, - я завернула тебе пирог с патокой. Видела, он пришёлся по вкусу.

– Ох, - шанс, что этой ночью Уокер сможет уснуть, стремился к нулю. Проплачет до рассвета, перебирая каждую детальку встречи, как бусы на нитке. – Спасибо. Спасибо большое, миссис Саммерс. Он очень вкусный.

– Конечно, - кивок без всякого удивления, - ведь его готовила я.

– Вы потрясающе готовите. – Сдобный запах окутал салон, а сироп вымазал пальцы. И Виктории кажется, никакие силы не заставят её помыть руки.

– Моя внучка, - с ленцой продолжила Вивиан, сама превращаясь в патоку, - очень любила этот пирог. Но в прикуску. Ела его, макая в чили. Никогда не видела, чтобы кто-то ещё ел его именно так. – Чтобы жёстко рубануть в конце, - не видела, пока не познакомилась с тобой, Элис!

Вики мгновенно подобралась:

– А я у неё подсмотрела.

– Угу, я так и подумала. – Победно просияла ба. Алабамская мисс Марпл без шляпки. Детектив с кухонным тесаком наперевес. – Я не одобряла такого обеда. Вечно повторяла Виктории: «Ты заработаешь себе гастрит, а я с тобой – инфаркт. Ты – мой личный сорт валокордина!». Говорила ей, скажу и тебе, Элис. – Вдруг нырнув рукой в салон и сжав чужие ладони. – Знаешь, я ведь живу в американской тьмутаракани, где из модного только стрижка-боб и лак для ногтей с блестючками. Красные контактные линзы я впервые увидела в минувшем апреле, второй раз – сегодня. Не слишком-то он таится… этот юноша со взором горящим! Поэтому скажи мне. Просто скажи прежде, чем отправиться в свой путь. А не можешь сказать, тогда моргни! Ты видела, что я зашила твою форму?!

И, не издав ни звука, оглушительно всматриваясь в бабушку, игнорируя любые потенциальные последствия, Вики медленно опустила ресницы.

***

Ему давно нет дела до придворных.

Это в какие-то иные времена, тысячелетиями ранее, наблюдать пробудившийся Чертог было забавой: сначала за окнами начинали скулить церберы, за теми просыпались псари, расторопные дворовые кумушки шумели крыльями, гремели корытами, кто-то из девок помоложе выскакивал из казарменного предместья, подхватив юбки, озирался с намерением таится, но сразу важничал – прогулочным шагом полюбовницы рассекал местность на зависть прочим.

Дворец не уступал – кичи́лся рассветом.

Безголосые, блеклые, словно моли, сéрвы натирали факелы, рамы картин, трещины подоконников. Шугáлись мужчин в гвардейской униформе с самых нижних, известных своими пыточными нравами этажей. Но особо побаивались Саломею, у которой будто от рождения не водилось ни единой причины спать.

По этому замку сновали с надеждами и разочарованиями, в его стенáх ненавидели и вожделели, тут слонялись праздно и с кровожадным умыслом. Здесь даже обитала женщина, соединявшая в себе всё перечисленное, чьи руки были созданы сначала для меча и булавы́, но позднее их обрядили в садовые перчатки и утопили в серой, пыльной, мёртвой земле, вдыхая в ошибку природы жизнь.

Самые красивые рабы с Сатрапного Брода. Ходят слухи, что каждая новая поставка не презентуется на невольничьем рынке без присутствия Вельзевула. Идеально сложенных представителей разных рас он скупает просто так, для услады. Сéрвы и вакхáлы в его Доме ходят порченные и не протягивают долго.

Десять лет назад Герцог даже заводил мáтис – вполне сметливую демоницу с Рубежа, пышнотелую златовласку средних лет, по которой было невозможно определить род деятельности. Такой бы в крепком крестьянском доме пироги печь и ораву детворы кормить, а она – надо же! – подалась в мáтис.

В свет зазнобу не выводил, не того поля ягода, но ходил отглаженным, подтянутым и довольным. Правда не долго.

Что с дамочкой случилось, Сатане неведомо, в Мрачном Доле с кем-то вечно что-то случается, и у Вельзевула на то высшая индульгенция. Он сам ему её гарантировал, покуда жив, в обмен на преданность.

За окнами едва ли пять утра, но солнце не желает щадить – одним словом, июльское. И в постели потно до липкости: простыни льнут к голому телу, а чужие перья норовят впиться в бок.

– Чернявая курица! – Вскакивая и чертыхаясь, он тряхнул своей светлой копной. К босым ногам тут же полетели улики с места преступления.

Лилит сама уходит до рассвета. Никто её не гонит.

С тех самых пор, как он впервые позвал её в строящийся Чертог, с того сáмого утра, как бросил девчонке «Увидят не тебя, а голую демоницу. Обычное зрелище в этих местах», она ускользает раньше, чем солнце начинает любезничать в складках штор.

– На обиженных воду возят, - дьявол пнул кресло. В ночи́ на том валялись её тряпки, он лично стянул их магией, но теперь в покоях не осталось ни следа от его пассии. Словно той и не было. – Гордячка болотная!

Наверняка девица собирает манатки по-армейски быстро, но педантично, чтобы ничего не забыть. Камзол, меч, короткий кинжал из ножен за голенищем – всё покидает эти стены вместе с Лилит.

Шоу «Такая-сякая сбежала из дворца» длится уже несколько лет и каждый раз, стоит ему по-царски облагодетельствовать свою лучшую военачальницу вскользь брошенным «Ты можешь остаться», она вороти́т нос – находит тысячу и одну причину, почему утром ей обязательно следует быть в расположении.

Адский Легион сейчас базируется там, где прежде стоял походный лагерь – за Языком Дьявола. От дворца недалеко, а главное – потенциальную угрозу можно рассмотреть, откуда бы та не заявилась: с неба, с воды, из-под земли.

В Многовековую войну Сатана проводил в расположении большинство ночей и дней, игнорируя зачаток замка на Королевском холме, а теперь времена изменились – запахли роскошью, элегантным убранством, дипломатией разговоров.

Им всем ещё многое дозволено.

Правда уже с определёнными «но».

Богатство ему не чуждо, никогда не было. Он ещё серафимом полюбил красивую жизнь, а задолго до – к той стремился. Однако, в редкие моменты, сверкающие зеркала и слишком намытые, грубые колоны Чертога выводили из равновесия.

– Так пришли мне её сюда! – Спустя несколько часов в Тронном зале разгорается спор. – Кто дал разрешение?

– Ты и дал, - Вельзевул помят, часть кожи на лице обожжена и, самую малость, он разумно опасается Владыки: как минимум, тот сильнее его, как максимум – далёк от витающего вокруг герцога призрака безумия. – Вот твой Указ, Сатана. Подпись, печать… всё, ась-вась, истинное!

Приходится кривиться, как от прокисшего пойла. Натягивать на полумёртвое лицо кривую улыбку, мол, так задумано, я не впал в буйство и помню, что и когда подписывал, но девку тащи ко мне.

Когда Вельзевул уходит отдать приказ привести Лилит, Сатана откидывается на троне. Тот огромный, холодный, собранный у основания из черепов, павших в военной свистопляске, но ему нравится.

Трон служит напоминает.

Своими, врезающимися в подошвы головёшками он никогда не позволяет забыть.

«Значит, они взяли Кромиóн…», - и без него. Вот что нервирует больше бумажки, которую он, не глядя, подмахивал. Везде, где в былые времена Сатана был первым, кто возглавлял авантюру, они шатаются без него.

Она шатается без него.

– Сир, вызывали? – Двери за спиной чернявой затворяются. Никто не желает стать понятным на поминках или свидетелем чужого прелюбодеяния.

– Вызывал шлюх. Странно, что прислали тебя. Видимо они все что-то знают. – Он вкладывает столько елейной желчи, сколько у него есть. Демоница в том же, в чём приходила после полуночи, значит не мылась и до сих пор пахнет им.

Слабая, примиряющая с обстоятельствами «галочка».

– Ты ещё четыре месяца назад подписал Указ, что отряды Легиона могут выдвинуться в Кромиóнское ущелье. – Воспоминаний его она не видит, но мысли читает интуитивно – поднаторела за века. – Мы всего лишь исполнили твою волю, о Великий! – Даже ёрничает с сознанием дела. Склоняется в поклоне, пряча оскал.

Он ненавидит эту театральщину, но вынужден помнить, он – монарх. Сейчас, после войны, Сатане частенько приходится мысленно щипать себя за руку – приводить в чувство.

В основном, в королевское.

– Доложи, как взяли ущелье.

– Так точно, сир! – В воздухе замаячил образ прежней, едва знакомой девицы, подстеленной Гавриилом на вакантную должность. – Четвёртым отрядом зашли с запада, сир. Второй – дежурил со стороны моря, в воздухе. В низине захватили и обезоружили дюжину поселений низших, а из гористого массива пришлось выкурить стаю Вендиго. Среди захваченных за сотню павших, в основном это бесы, среди наших потерь нет, есть шесть раненных.

– От Вендиго кто-нибудь пострадал? – Бесы – ерунда, когда существуют безмозглые, огромные твари размером с корабли, способные только убивать.

– Так точно, сир! Есть пострадавшие, сир! – Она вроде бы не издевается своими усиленными кивками бравого вояки, но чувство, что издевается. Ещё и стои́т далековато от трона, так просто в голову к Лилит не влезть. – Из-за Вендиго у нас шесть покоцанных офицеров, однако жить будут, сир!

Закончила и замерла, живописуя всем видом, что рассказать ей больше нечего.

– Почему не напомнила мне ночью, что идём на Кромиóн, чернявая?

Сатана решил, он не будет злиться.

Ему давно пора завести секретаря, если он не хочет пропускать подобные развлечения. От вздорной бабы, которой и дворец – цветочная поляна, и зáмковые стены – сосны-великаны, пиетета с трепетом не дождёшься. Пиетет Лилит схоронен где-то под её ироничностью. А трепещет девчонка разве что растянутая членом, чтобы потом уходить, словно ничего между ними не было – не тлело раскалёнными углями, не сверкало потными, пошлыми звёздами.

– Так вы не спрашивали, сир!

– А проявить инициативу?

– Никак нет! Я посчитала крайне невежливым сомневаться в вашей памяти, Милорд! – Хмыкнули сытой кошкой. – К тому же, невероятные дьявольские возможности в таком молниеносном захвате земель, как сегодня, не требовались. Вы бы только почём зря сюртук запачкали, сир!

Он закатил глаза.

Сейчас эта девица у него докудахтается. Нет, серьёзно, ещё одна порция бабьего ехидства, и он сделает её матерью прямо на полу.

– Нравится шастать без меня? – В тоне сплелись змеиные клубки: захочешь – не разлепишь.

– Никак нет.

– Нравится быть главной?

– Никак нет, сир!

– Нравится никак-неткать?

– Никак не… в смысле, есть перестать никак-неткать, Милорд!

Но разговора не происходит. В Чертоге творится история: закручивает хороводом, отвлекает, требует к себе внимания.

Здесь вечно кто-то чего-то требует.

Когда, под вечер, мокрый от чужой крови, Сатана отмывает сначала топор, потом – себя, прямиком в лохани во внутреннем дворе, - он хочет спать.

Чуточку больше – отправиться в расположение.

– Жир сплошной, жрать невозможно! – Между военных шатров танцует пламя, вокруг которого сидит высший офицерский состав, и по всей округе разносится сальный, горелый смрад. – Этот кромиóнский хряк сгубит мою печень!

– Твою печень, Вельзевул, сгубит Глифт, который ты лакаешь, как воду, - улыбнулся Азазель. – А кабанчик хорош!

– Клянусь, три ночи назад тоже самое подо мной голосила девица Мириам!

– Это кто такая?

– Новая девочка в блядушнике, что у восточных врат.

– То есть своих тебе мало, ты ещё и в бордели ходишь?

– Да там, ась-вась, случайно вышло!

– Шёл, шёл и провалился в бабу?

– А ты не завидуй, новобрачный! – Сыто заржал герцог. – Как милейшая жёнушка твоя? Уже просит доставить ей невероятное удовольствие, прикупив парочку рабов с Островов Презрения?

– Пока обходимся собственными силами.

– Интеллигентишка! – Вельзевул выплюнул слово оскорблением и уставился на Агриппину с другой стороны костра. – Женщина, ты! Да-да, ты?! У меня скоро имение достроится, Агриппа, бросай своего гуся, пока он пошёл отлить, и выходи за меня!

– Не сегодня, - вяло отмахнулась брюнетка и продолжила тихо перешёптываться с Лилит.

Эти две – самые красивые первородные молодухи, что уцелели в войне. Но герцогу известно, Агриппине и её коренастому женишку Амону никаких царских щедрот не отсыпали, а от чего – не ясно.

По окончании бойни Сатана был щедр.

С некоторыми – чересчур.

Изворотливой Азазелевой змеюке место в совете на белом глазу досталось, за какие-то стратегию с тактикой, никак не за залихватскую силушку в сражениях. Правда Вельзевулу жаловаться не на что, ему – единственному – даровали звание, которого ни у кого нет.

Не просто так, конечно, а за Круги.

Сутки службы там герцог приравнивает к году в плену и потом оттаивает от увиденного в компании красивых женщин, иногда – мужчин, и море Глифта с опиатами. Некоторые подобные вечера заканчиваются хорошо, иные – кровавой жатвой. Но это он теперь так называет своё буйство, а прежде считал, что его с полюбовницами неведомое зло преследует, которое в ночи́ решети́т заласканные тела в капусту, заставляя Вельзевула просыпаться в крошеве из рук, ног, чресел.

– Голубушка-с моя, - Амон присел между Лилит и Агриппиной, обращаясь к последней, - рядовой только что доложил, что государь казнил перебежчиков, которых нынче к обеду изловили. Слышала ли ты что? – Обращаясь к невесте, архидемон, тем не менее, поглядывает на другую девицу.

Тут, у костра, каждому известно, Лилит ходит в фаворитках Сатаны. Их и в войну постоянно видели вместе, правда у войны – причудливо-уродливое лицо, способное мгновенно совмещать несовместимое, а потом так же быстро разводить по сторонам.

Но эти двое, надо же, до сих пор милуются.

– Ох, нет, не слышала! – Агриппина с тоской уставилась в темноту, думая о чём-то своём. О ком-то. – Лилит, ты что-нибудь знаешь?

– Знаю, - не стала лукавить легионер. – Докладывала Милорду о захвате Кромиóна как раз тогда, когда крыс доставили в Чертог. Но казни не видела, если речь об этом.

– Хотя я приглашал её посмотреть, - тот, кто скрывался в ночи, шагнул к костерищу.

Его приветствуют.

Конечно приветствуют.

Сначала ломано-официально, травя в себе привычки кровожадных тысяч лет, когда и ссали, и срали в одном овраге, а потом – нормально: «По-человечески».

В ход идут Глифт и байки, способные стереть любые границы неловкости. Они же лишают цивилизацию приобретённого лоска.

– Да я, ась-вась, в жизни не забуду, как Гаврик орал на весь трюм «ПАЛЕЦ! МОЙ ПАЛЕЦ! ТЫ ЗАЖАЛ МНЕ ПАЛЕЦ!», а это был не палец! – Когда герцог хохочет, слюна долетает в центр костра. – Не знаю, почему я его тогда не прибил…

– Не лги, всё ты знаешь, - хмыкнув, отсалютовал товарищу Сатана.

– Ладно, твоя правда. Ди́спусом он моим был, а я – его патроном. Задолго ещё до трудовых коммун и вас… - кивок на финальную партию Первородных, - …последышей.

Герцог приоткрыл рот, собираясь развить мысль, но так ничего и не произнёс. Уставился в никуда за пределами их тайной вéчери и не моргал.

Дьявол готов биться об заклад, с этого момента пьяного Вельзевула окружили сосны да лес, пропахший озёрами.

– А где Мамон?

– Как с Кромиóном закончили, - слово взял Азазель, - сразу прыгнул на дракона и усвистал за горизонт.

На противоположной стороне костра Агриппина ухмыльнулась:

– Помяните моё слово, пока мы тут едим, Мамон уже сдал ущелье в долгосрочную аренду. Возможно, белозадым!

Гогот поднялся такой, что кое-кто из младших офицеров неодобрительно зыркнул из палаток, увидел не только силуэты военачальников, но и фигуру Сатаны, и оставил своё возмущение при себе.

«Видишь, Отец Всемогущий, у нас всё ещё ничего нет кроме развязанной тобой войны. – Непроизвольно сжатые кулаки и полный ненависти взгляд в чёрно-пыльное небо. – Мы даже в свежих, хрустящих новизной городах сидеть не научились, нам там жмёт, наряд-то не по размеру!».

Лилит нравится, что огонь скрывает её языками пламени, а его – наоборот иллюстрирует. Живописует красноватым блеском по контуру: ночное светило, гневное солнышко.

Сир Гавнюк такой намытый, загорелый и пахнет вереском, который все они используют вместо мочалки, что его можно принять за древнего, инопланетного божка, снизошедшего до них.

«Иди спать, ты пьяна», - некто внутри отчитывает её тоном крёстной матери из родной коммуны, но Лилит никогда не слушалась нянек, и сегодня – не исключение.

– А правда ли говорят, Сатана, что Эрагон теперь хочет торговать с нами древесиной?

Амон не случайно интересничает. Это он и Агриппина три века назад разогнали низших в богатом на леса, западном регионе. И даже имя ему дали – Ли́гия. Тамошние антропомóрфы, в основном – рáззаки, местечко между собой величали «Лыг», «Лес» на их наречии.

Отсюда и название.

– А зачем этой моли лес? Своего, ась-вась, мало что ли? – Подал голос герцог.

– Может, вычитал, что именно мебель, - Азазель искусно изображает манерный прононс Верховного Советника, - созданная из ценных пород с Проклятых Земель, сохранит девичий румянец на щёчках?

Среди искр и смешков взвивается женский голос:

– Давайте его хотя бы вечер не вспоминать! – Агриппина зло потирает плечо. Рана, нанесённая Эрагоном в битве, давно регенерировала, но иногда смеет болеть. Хотя она в тот день даже собой не была, примеряла роль второй ипостаси, рвала и метала чёрной, как её волосы, фурией.

На Эрагона она не в обиде: он её не чарами в спину, а в сражении приложил. Нервирует Амон, да его вопросы с подоплёкой. С будущим мужем они про Лигию не раз говорили, но стоит архидемону поднять тему в дьявольском обществе, Агриппа чувствует себя попрошайкой и вскипает.

Ничего она не станет просить.

Слишком гордая.

По той же причине и пошла одной из первых за серафимом Сатаной. Вот пусть сам об этом вспомнит.

Словно невзначай, взгляды их пересеклись, и Агриппина отвернулась, хотя смотрела б вечность. Там, напротив, он совсем мальчишка сейчас, с аппетитом впивающийся в филе. Огоньки костра заигрывают с яркими, блестящими от мяса губами, в волосах путается дым, широкие плечи едва скрыты чёрной рубахой.

Последние несколько лет он носит глухие, под самое горло сюртуки без всяких забавных штучек. Всегда цвета ночи. Из украшательств – лишь алый гимáтий, спадающий с одной стороны: тот заколот королевской фибулой.

Земля и кровь – ничего лишнего.

Лишь раз за последнее время она видела Сатану в ином облачении. Сначала думала, перед ней очередной чёрный костюм, но в свете факелов тот переливался бордовым.

«Это тóрка», - он рассказал Агриппе про оттенок и про цветы, из которого добывают краситель. Она? Поделилась наблюдениями о тварях в Холле Привратников. До войны, ещё в Эдеме, женщина слыла лучшей драконьей наездницей, не растеряла свой пыл и после.

Говорить с ним – сродни́ мазохизму, но это её личное, тёмное удовольствие. Когда Агриппина общается с Сатаной, то чувствует, она могла бы его заполучить. Искусная, властная, хороша собой: у её кавалеров толпы собственных поклонниц, а они ей в рот заглядывают.

Из этого сонма она ещё в незапамятные времена выбрала Амона. Мелковатый, но красивый; пронырливый, но покладистый… она решила, ей будет с ним комфортно и в юности, и в зрелости.

В целом, не ошиблась.

Амон больше, чем жених, он – союзник. Он разделяет её интересы, достаточно умён, хитёр, исполнителен, а на случайную интрижку всегда способен вытащить на свет и сдуть пыль с зазевавшегося, слепого дурачка.

Агриппина – отвечает ему тем же.

Она и про Сатану думала, что блажь пройдёт. Ещё в древнеединые времена, при первом знакомстве в Барáхе, откуда была родом, думала.

Истинная южанка, только высокая очень: зато какие грудь, бёдра, волосы. За ней в том поселении разве что ленивый не бегал, пока Агриппа гонялась за песчаными драконами.

Лесов там не было, но уклад они вели схожий. Вместо деревьев – барханы, вместо льна – невесомые, многослойные ткани до самых глаз, чтобы защищаться от бурь. Зелени не хватало, поэтому первый, осёдланный ей дракон стал носить прозвище Дубина и характером соответствовал.

Верхом на Дубине она Сатану в полёте и срисовала. У того была тварь раза в три больше, иссиня-чёрная, с горбатой спиной, Агриппина таких сроду не видела.

Стало так интересно, что она сама за ним помчалась с просьбой показать дракона.

Девчонка ещё совсем. Как говорят на земной манер – лет семнадцати. Будущему Отцу Всех Грехов тоже едва стукнуло двадцать, но был он высоченный, вихрастый, с раскаченными руками и такими длинными ногами, затянутыми в кожаные брюки, что она прямо там в него влюбилась.

По крайней мере, в первый раз.

– Лилит. – Азазель раздобыл бандуру в одном из шатров и теперь протягивал ту женщине. – Сыграешь? Споёшь?

– Сыграю. Спою. – От костра ей жарко, от еды – сыто, а от Глифта – хмельно. И демоническое нутро лезет наружу, мерцая всеми гранями искушения.

Она сама себя соблазнила, рассматривая Милорда сквозь призму огня – целого, невредимого, сверкучего. И теперь в темноволосой головке всё смешивается: живые и мёртвые, короли и нищие, Анна и геритская кошка.

– Ась-вась, сирена собралась свести нас песней с ума? Тогда пой ту… ну эту!

– Какую, Вельзевул?

– Которая весёлая, но на самом деле грустная.

Пальцы бодро ударили по струнам – она его как-то сразу поняла.

– Там, средь туманов, мои друзья:

Умерли все или так – пропали.

Мне ли одной километры боли,

Тысячи фунтов тупой печали?

Всюду то герцоги, то короли –

Пишут указы по головам.

Если б я знала, как будет здесь,

Я бы осталась с друзьями там!

Удивительно чёткая характеристика песни для пьяного извращюги, думает Сатана. Думает это, а сам не сводит с Лилит глаз. Она теперь встала для удобства, поставила ногу на бревно – ни дать, ни взять, разбойница, что промышляет в тавернах.

И пока льётся музыка, её челядь общиплет карманы восторженных зевак.

Он – один из них.

– Сетовать Богу – не наш удел,

Бог нас покинул, дела – плохи́.

Некому больше стелить постель,

Некому больше читать стихи.

Некого звать за накрытый стол,

Некому пойло на дно плеснуть…

Если б я знала, как будет здесь,

Я бы закончила раньше путь!

Чужое горе, вплетаемое рифмой, утекает на первой космической прямиком в небо. То отвечает, но безжалостно – трелью ночных птиц, смешками бессонных палаток, нарастающим шумом в ушах.

Мир привычно не замечает бед.

Миру, как всегда, всё равно.

– Только у юности есть грешок –

В поле торчит, словно трын-трава:

Сколько не вой ты на разный лад,

Они погибли, а ты – жива.

Сколько не плюй, но ещё дышать

Хочется-хочется, как в бреду,

И полюбить кого, и страдать,

И по ночам не скучать в Аду!

Он уверен, раньше он не слышал этой песни. Лилит сама ту написала, причём недавно. А ещё Сатана знает, это про него и про неё, про Нижний мир и про войну, про павших и про выживших. Но главное: она – про город, конечно же про Чертог.

Когда потребуется, столица забудет всё, что угодно.

Даже если никогда не сможет забыть.

– Губами тёплыми у виска

Новому дню возносить хвалы:

Эй, солнце ясное ты моё,

Что же ты ходишь мрачнее мглы?

Что же ты, силами слишком горд,

Всё равно царствуешь, будто труп?

Ты не кручинься, придёт черёд,

Явится милая, сварит суп!

Он на ней подвис своим остекленевшим, шальным взором, а споткнулся – многим ранее.

Теперь просто полагает: она в него въелась, втёрлась, никакой мочевиной не вытравить. Его не станет, а чернявая всё равно останется: будет петь, дышать, переливаться крокодиловой шкурой, в которую замоталась.

– Ты не гони меня с глаз долой,

Да не сходи с ума-разума,

Эй, солнце ясное ты моё,

Я – вся твоя, не заразная.

Гладкая, гадкая, без стыда

Тебя любого благословлю…

Если б я вздумала сгинуть там,

Я бы не знала, как я люблю!

Как, спустя ещё час-другой, они оказались во внутреннем дворе замка, ни Лилит, ни Сатана не представляют. У него зрение сузилось до размеров телеги, гружёной сеном, куда он её усаживает, слишком поспешно для импозантного государя стягивая с девчонки портки.

– Не рви. – Рубашка ей чем-то дорога, и шнуровку бывшая адъютант развязывает по методичке.

– Бабьи тряпки!

– Она – мужская.

– Ещё хуже! – В нетрезвой голове волчий вой: в чьей рубашке она смеет ходить?

– Она – твоя, сир!

Мигом заходясь в своей тихой, ледяной ревности, дьявольский гавнюк придушил её шею шнурком. Бледный, как мел, только испарина над губой выдаёт нервозность, да набухшие на бицепсах вены, в которых гудит кровь.

Уже не солнышко, какая-то мёртвая планета, крещённая серно-кислотными грозами.

– И зачем хранишь? – Прорычали, не ослабляя импровизированной удавки.

– Ты в ней был, когда я тебя нашла. Там, на рифах близ Эдема.

– Понятно. Торжество моего-твоего спасения. Тщеславие героини.

– Вот ведь пьяный дурак! – Вместо того, чтобы стянуть с шеи лямки, Лилит хватает их и дёргает, притягивая Сатану. – Я думала, ты умер. Думала, я тебе потеряла, сир!

– Пф-ф, а я не умер. – Фыркает, пф-ыкает. Позёр. Хочет другое услышать: она в его голову не залезет, но сердцем чует. – Вот ведь досада, адъютант!

– А ты не умер, сир, и… правильно сделал.

– Почему? – Настойчивый, хамоватый подонок в ночи́, который снял брюки, чтобы трахнуть в подворотне.

Глубоким, певучим голосом она находит его рот своими губами:

– Потому что, умри я там, я бы не знала, как я люблю!

В тот день Сатана рассказал Лилит про пророчество. В конце концов, однажды именно по его приказу девица лезла в Закрытую секцию за «Четырьмя всадниками Апокалипсиса», рискуя хорошенькой головой.

Едва пергамент оказался у дьявола, для Совета бумага была утеряна. Никому не интересное прежде, пророчество с трудом воспроизводили по памяти даже хранители с мейстерами, ведущие учёт документов с основания Эдема. Лишь многим позднее, после Исхода, оно всё-таки нашло отражение в «Кардинальских предзнаменованиях».

«В день сей, когда вновь соберутся вместе все Дары Шепфы, вне времени восстанет плод запретного греха, и один глаз его будет ледяным, а другой – огненным, и в руках его будет Горящий Меч, а в устах – Глас, разносящий новую веру, и перевернёт он Низший и Высший миры, поменяв их местами, и наполнит Кубок собственной кровью, обретая сторонников. И стоять за его спиной будут мёртвые, невидимыми глазами вчитываясь в Скрижали задом наперёд. И сим будет последний день ветхозаветной вечности. И его охолонимся», - хоть и звучало устрашающе, от и до не соответствовало оригиналу.

По неведомым Сатане причинам автор тряс в строках артефактами Фидеро, хотя заклинатель создал те буквально на пороге Многовековой войны, а пророчество возникло многим раньше.

И без очередного «плода запретного греха» не обошлось.

Явным плевком в сторону гибридов.

До Исхода предсказание ещё могли встречать в библиотеке Эдема. Но теперь из ныне живущих истинный смысл знали только двое – он и его бывшая жена, будь она не ладна.

– Значит они всё переврали? – Лилит давит зевок. Пугашки стариков-прорицателей – самое скучное, что она слышала. Опирайся мир на них, мира бы давно не было.

Вот возьмёт, например, некий провидец и узрит в туманном будущем кровавую махлý, а правители ему поверят и нанесут превентивный удар. Война из-за этого удара и начнётся.

Другой предсказатель увидит мор, и крестьяне сгонят скот в одно место – якобы безопасное. Среди коров, овец и перков сыщется больная паршивеца и разгорится эпидемия.

Пророчество только сулит, но Бессмертные – воплощают предсказание в жизнь.

– Хотели в очередной раз припугнуть, как опасно коллекционировать артефакты по соседству, - Сатана перебирает фаворитке волосы, уложив голову на свою грудь – зрелище такое красивое, что невольно завораживает. – Заодно и по полукровкам прошлись.

– А воплощение настоящих Четырёх Всадников, сир, это…

– Да. – Улыбка и палец, коснувшийся чужих губ: не произноси в слух, а то всё окажется правдой – все эти сказки про чудеса, про чудищ, которые няньки шептали в коммунах, а старшие Первородные – рассказывали у костров, обрастут мясом и плотью. – Забавно, что они всегда «лежали» на виду, но стоило бюрократической бумажке потеряться в веках, о них просто забыли.

– Она не терялась. Ты её украл.

– Формально, её украла ты, чернявая.

– Но у меня её нет, - отрываясь от кожи, часть которой была увенчана скрывающей шрам татуировкой, демоница зыркнула по сторонам. – Не вижу улик – нет преступления, сир.

Это придавало им сходства.

Потому что пророчество, известное Сатане, украденное по приказу Сатаны и полученное Сатаной из рук в руки, никогда у него не хранилось.

Он спрятал его в погребах столичного Санктуария, больше думая о красном платье на своей провожатой, чем о надёжности укрытия. Пророчество и зеркало в куске мешковины – дары воров. В первом случае грабёж помогла совершить адъютант, во втором – он справился сам. Лично обнёс Фидеро.

Только идиот может любить Мандáтум.

Подписываясь кровью на нижнюю должность кустаря, ты обрекаешь себя на изгнание. Отныне большого мира с его радостями для тебя не существует. В городах тебе не найдётся места, в деревня́х – не сыщется и пя́ди земли. Вступи ты в брак, окажешься вне закона, а случайные дети не смогут носить твоё имя, оставаясь бастардами.

Это хуже целибата, обета безбрачия и голодовки разом, потому что влачить вечность придётся, переписывая свитки и фолианты, наполненные чужими приключениями, коих у тебя не случится.

Сатана не представляет, кто на такое решается. Кто – эти тридцать отчаянных голов, снующие мышками-норушками по великой библиотеке Севера.

– Альтруистические надзиратели истории! – Он пнул бочку, исследуя подвал. Нет, у этой слишком свежи и ковка, и древесина, и она – не эдемских времён.

– Кто здесь? – Каркающий голос старухи, ни разу не его спутница. Удивительно, как он не почувствовал, что в подвале посторонняя. – Кто бы ты ни был, назови имя.

«Убить? Просто скрыться?», - в углах достаточно уютной тьмы, в которой он утонет. Но если карга – мейстер, её магии хватит призвать на помощь. А, подойди та ближе, сможет распознать и энергию: не абы кто заглянул в гости.

Пока фигура маячит в отдалении, Сатана ничего не предпринимает, только рыскает глазами по бочкам и находит нужные. Вот они, родимые, запечатаны вплоть до следующей декады.

Когда, много веков назад, он оставил Лилит среди стеллажей с коллекционным Глифтом в подвале бывшей столицы, один из бочонков обзавёлся отметиной.

Вряд ли кто-то обратит внимание на цифру «6». Мало ли что имел ввиду, маркируя тару, винодел.

Не сомневался Сатана и в Эрагоне. Названный братец – педантичный буквожуй. Если бочка запечатана этикеткой «Не вскрывать до указанной даты», Верховный Советник костьми ляжет, но лучшим гостям этого Глифта не предложит и по бутылям не разольёт.

– Я тебя слышу… - стоило Королю извлечь искомое из зазора, тысячи лет служившего тайником, рядом прогромыхала бабка.

«Да иду я, иду… Чего тебе неймётся?..», - по звону оков понял, по подвалу ковыляет мейстер. А по стуку клюки – что старуха либо слаба, либо подслеповата.

И то, и другое устраивало.

– Посетитель. Заплутал, ваше мейстерство. – Скользнув между бочонков и стеной, дьявол вышел на достаточном расстоянии, чтобы пожившая виды радетельница тишины не учуяла его энергии. Остальное пусть дорисуют мантия с капюшоном. – Направлялся в нижнюю секцию и слегка перебор… - он осёкся, узнавая персону перед собой.

Годы были к Диане безжалостны. Не отличавшаяся статью прежде, она сгорбилась, напоминая тумбочку, и полностью поседела. Такими же белыми, как волосы, в сумраке мерцали бельма некогда жёлтых глаз.

Но густая коса всё ещё могла вызвать зависть сотоварок.

По былой привычке она была уложена караваем на журский манер.

Не различия ни зги, старуха тоже его узнала и ахнула совсем по девчачьи:

– Дяденька… Господин серафим!

«Да чего теперь таиться-то… - однажды эта дамочка полностью завоевала его внимание своими мозгами, а не как обычно. Ныне же Диана, дочь вора Иосифа, пугающе стара. Хотя он не ожидал, что эта Бессмертная в принципе протянет так долго. Думал, та давно кормит пиявок в Долине Смерти. – Уважу».

– Добрый вечер, пигалица.

– Не верю, не верю, не верю, - стуча клюкой она двинулась на звук. Интерьеры давно изучены, но теперь в тех наметилось изменение – незваный гость. – Может, я померла в этом подвале?.. Сто вёсен, как пора! А тут вы, господин серафим, и по мою душу… Или звать вас Королём Ада? – Оказываясь на расстоянии вытянутой руки, Диана ловко подкинула палку, перехватила ту посередине и потянулась основанием, пока набалдашник не упёрся ему в грудь. – И впрямь как настоящий. Дай хоть посмотреть на тебя, дяденька!

– Значит в мейстеры подалась? – Улыбка не сходит с лица, пока старушка, растеряв всю благообразность, превратилась в девчонку, что рада видеть знакомого.

– Сначала в кустари, ещё в войну, - клюка перекочевала на запястье. С трудом дотягиваясь до чужого лица, Диана стала его ощупывать. – Потом хранительницей была. Ужасно долго. Сатрапы-бюрократы, тьху! – Плюнула, ещё больше напоминая себя прежнюю. – А последние тысяча девятьсот шестьдесят четыре года я – мейстер. Скифа с Церцей, будто вовсе не изменился… - выдохнула простолюдинкой, которой и родилась. – И всё ж даже над тобой время властно! – Пальцы пробежались по морщинке на переносице, по заострившимся с годами скулам, по чуть опущенным вниз уголкам губ. – Убьёте меня, господин серафим, коли я вам помешала?

– Думаешь, ты мне помешала?

– Это единственное место в Мандáтуме, где нет рукописей. – Ладони Диана убрала и зачастила быстро-быстро, как опытный сыщик, давно разгадавший замысел преступника, - когда ты разрушил Эдем, именно сюда свезли бочки Глифта. Значит, явился забрать что-то, что сам и оставил. Прошёл… а как прошёл?.. Хотя ты везде пройдёшь, всякий поможет: одни – из страху, иные – по любви.

– Ты всегда была догадливой, пигалица. – В знак благодарности за красоту момента он перехватывает её сморщенные ладони, приподнимает и целует каждую. – Не стоило мне в Журе увлекаться Тицинией в её рубинах, когда под носом всегда торчал такой бриллиант.

– Ах, если бы мы были таким умными вчера, какими станем завтра. – Слова звучали сухо. Растеряли былую горечь, от которой остался один только след. Однажды, провожая серафима Сатану из Озёрного края, Диана знала про себя целых три вещи: она его любит, она больше никого не полюбит, они никогда не встретятся. Почти не ошиблась. – Одно меня греет, - в глазах давно стухли искры, но в голосе нет-нет, да сверкнёт что-то этакое, - через пять веков Тициния умерла лютой гибелью – кожу с неё содрали заживо и бросили ссыхаться на солнце.

– Признайся, что это ты постаралась, и я позову тебя в жёны. Я – официальный холостяк. – Пора уходить. Пора принимать решение.

Ностальгия – не помеха. Эта пигалица носит белые крылья и сотни лет черствеет в стенáх библиотеки. Она расскажет о его визите так же легко, как он – лишит её жизни.

– Не могу замуж, Клятва Крови убьёт меня быстрее, чем я переступлю порог Мандáтума. – Спокойно изрекла бабка. – Такова наша доля. Но и вам без нас, без книжных крыс, никуда! Кем будет Империя без истории? Кем станут Бессмертные, не помнящие былых достижений? Псами, что не ведают родства! – Вытянулась, на сколько могла, наощупь поправила седую корону своей косы, потеребила мейстерские оковы на шее.

Знала, что произойдёт дальше.

– Что ж. Тогда я вынужден попрощаться, Диана, дочь Иосифа. Пора.

– Пора, господин серафим, пора. Я давно готова.

«Шур-шур» на лестнице. Чьи-то мягкие лапки выводят из забытья.

Он так и предполагал, она заявится на рассвете. Девчонки в смешных штанишках, в нелепых маечках слишком охочи до приключений.

Дверь своего кабинета он прикрывает, но не до конца. Рондент ещё спит, и пусть спит. На часах едва ли забрезжило пять утра. Не спится только ему и Виктории Уокер.

– Тук-тук. – Она не стучится, а произносит своим хриплым с ночи голоском. Наверняка утомлённая, без сил. Вряд ли сын упустил шанс загонять молодуху до мокрых простыней, когда на носу академия. – Ваше Величество, вы на месте?

Ни её, ни Люцифера Король не видел с прошлого обеда. Стоило уокерской дочке воротиться от серафимов, оба куда-то сгинули. Творить глупости, мудро рассудил Отец Всех Грехов и отправился плодить собственные прегрешения.

– Доброе утро, - донеслось из-за стола. С левой стороны раскинулся витраж, в который уже лезло первосентябрьское солнце, и в скоплении лучей фигура Сатаны растворилась. – Милая пижамка.

«Это у них семейное. – Мысленно крякнула Вики, одёргивая шорты в принте из бесноватых авокадо. – Сексуальная ночнушка… милая пижамка…».

– Симпатичная рубашка, - парировала в ответ, сообразив, вчера в столовой он был в такой же.

Нет, буквально в этой.

– Может, у старика бессонница? – Внутренний голос подкинул логичное объяснение.

– Если он – старик, то Люций и ты – уже предпенсионного возраста, - хмыкнул кто-то иной.

– Очень трогательно.

– Что именно, Милорд?

Дьявол кивнул на кресло посетителей и, не задерживаясь, Виктория влезла туда, поджимая под себя заиндевевшие пятки.

– Твоя забота о моём сне. Нет, я не спал, были… иные дела.

«Предпочту не уточнять. – Она не расчесалась, зато почистила зубы. Уже неплохо для светского раута. – К тому же, меня это не касается».

– Итак?

– Да. Сейчас. – До сих пор сомневаясь в решении, блондинка крутит головой и «пересчитывает ворóн».

Картина за спиной; цветные, бутылочные стёклышки в оправе рамы; ростовое зеркало; чёрный, будто горевший заживо секретер. По углам шкафа скалят резные пасти демоны: их, таких, могли живописать и на Земле – пугающие, с руками, массивнее колонн, и с рогами, массивнее рук.

– Подсказываю, «Я пришла, чтобы…».

– Спасибо, я справлюсь. – Серьёзная. И настроена соответствующе. – Пришла, чтобы перезаключить нашу сделку, Сатана.

– Тогда можешь идти. Я не предлагал её перезаключать, в нашей сделке всего лишь поменялись условия.

От младшей Уокер всегда это зудящее чувство: не зря он сравнивал её с комаром. Вот и сейчас девица кружит-жужжит, боится его и собственных решений, но не «вылетает» прочь.

– Это-то меня и смущает. – Возвращаясь с матерью из Цитадели, она спросила, на месте ли кинжал, и получила однозначный ответ – до того никому не добраться. – Вы хотели остатки Огненного Меча, но теперь эта информация вам не нужна. Такое бывает только в одном случае: вам и без меня известно, где артефакт.

– Слишком сложные умозаключения на рассвете. Давай поговорим о тебе.

– Обо мне?

– Конечно, о тебе, девочка. Ты хочешь диктовать мне условия, хотя пришла в пижаме с растрёпанными косами. Значит, не рискнула шуметь в покоях, выискивая одежду поприличнее. Полностью проигнорировала гребень. – Перечисляя факты, он по очереди загибает пальцы. – Обувь ты тоже презрела. Скорее всего твои домашние сандалеты жрут пыль под кроватью, а лезть туда – это риск. Риск разбудить благоверного. Явилась в тайне от Люция и теперь с опаской поглядываешь на дверь: не проснётся ли тот слишком быстро, не застанет ли нас в кабинете за сговором. – Теперь вся пятерня оказалась сжата в кулак. – Так кто диктует условия при таком раскладе?

– Знаете, - на короткую секунду Виктория опустила ресницы, задумалась, - не сложно диктовать условия, когда вы – сам дьявол и в вашем распоряжении мудрость тысячелетий, чтение памяти и сила. Трёх.

– Трёх?

– Неважно, - с трудом скрыв улыбку, она продолжила, - вы диктуете условия с сáмого начала. Сейчас ничего не поменялось. Поэтому я не планирую переиграть вас, Сатана, я просто хочу получить желаемое.

– Тогда займёмся трепетным посланием в адрес Мальбонте, и я верну тебе долг – скажу, чем так интересна твоя трансляция.

– Но вы поменяли условия сделки!

– Да. Потому что могу.

– А это нечестно.

– Честностью всегда прикрывают нежелание брать ответственность. «Бу-бу-бу, зато я был честен». Слово «честность» – такое же, как слово «Родина». Стóит государству начать уничтожать своих граждан, оно тут же требует именовать себя «Родиной». – Его рот растягивается тонкой, острой гранью псевдо-улыбки. – И оба слóва всегда значат что-то ещё. Помимо очевидного.

Девица в кресле нахмурилась, превращаясь в чистейшее очарование. Глуповатая, но не бесталанная, Виктория Уокер – шахматист-любитель, который перебирает возможные ходы. Залюбовавшись этим мыслительным процессом, Сатана по-отечески подпирает кулаком подбородок и с трудом сдерживается от хохота, когда её отвлекают его руки.

Невестка рассмотрела вены повыше манжет и теперь вспоминает минувшую ночь.

«Нет, я не хочу знать, что с тобой делает мой прямой потомок с такими же руками и венами. – Он готов был покреститься, лишь бы не видеть чужую память. – Пожалуйста, соберись и избавь меня зрелища, девочка».

– Игра без правил – это не игра. С таким же успехом вы можете наложить какое-нибудь Заклятье Забвения, заставляя делать то, что вам надо. – Ходили слухи, что Сатана хорош в подобной, чёрной магии. И у Вики ноль уверенности, что она сможет той противиться.

– Ты не такая слабая, чтобы пасть под этим видом колдовства. – Последний раз он управлял сознанием рыжухи из дома Йора – нищим до чар ангелочком. – И у нашей игры есть правила.

– Но они изменились!

– Почти не изменились.

– А слово «почти», как словá «честность» и «Родина». Всегда значат что-то ещё. Помимо очевидного.

Мужчина польщённо улыбнулся:

– Быстро учишься.

– У меня хорошие учителя, так что можете считать, что я вас искусила.

Хмык узнавания.

– Так чего ты хочешь, девочка?

– Компенсации. Раз вы изменили условия, я тоже хочу их изменить.

– И чего именно ты жаждешь узнать?

– Расскажите мне не только о своём интересе к моей трансляции, Ваше Величество, - выпалила Непризнанная, - но и о вазе, о Вазе Памяти, которая у вас есть.

Он гоготнул:

– Да что у вашей семейки за тесная связь с Кроули, раз вы так лихо взяли его в оборот?

– С чего вы решили, что дело в директоре? – Уокер уверена, она не вспоминала разговора с Вóлаком в паланкине, пока не прозвучало серафимское имя.

– А больше некому. – Вставая из кресла, он отошёл к секретеру, снял запирающие чары и наполовину скрылся в темноте внутренностей. – Когда случился Исход, некоторые личные вещи остались в моих Эдемских покоях, и это лис помог их мне вернуть.

«У тебя там что, кроличья нора?..», - Сатану слышно с ощутимым эхо. Не теряя времени, Вики схватилась за столешницу и качнулась в надежде заглянуть в секретер.

– Всего лишь дворцово-храмовый комплекс с чудесным архитектурным ансамблем. – Крышка ящика хлопнула раньше, чем её глаза смогли хоть что-то различить. – Не показывай мне свои мысли образами памяти, тогда их нельзя будет увидеть. – Теперь в ладонях Милорда нечто медное или бронзовое, без экспертизы не разберёшь.

Но Уокер готова биться об заклад, перед ней никакая не ваза. Это…

– Миска!

– Фидеро предпочитал называть ёмкость «тазиком». – Он водружает безделицу прямо перед ней. – Но раз ты знаешь артефакт под именем «ваза», тут не обошлось без Верховного Советника. – Только названный братец с веками не растерял желания приукрашивать всё и вся – даже тазы с корытами. – Если это Эрагон, значит слышала их разговор с Кроули. – Едва различимое движение сбоку, на которое она не успевает среагировать. Секунду назад всё было пронизано деловитой вежливостью, а теперь ладонь сжимает её щёки и глаза въедаются в радужки. – Или в дело вмешан Азазель? Когда-то именно он забирал мои вещи у вашего директора, они до сих пор дружны. С другой стороны – этого старика ты не знаешь. – Он копает глубже. – Ах вот оно что! Его сын. Вечно забываю делать ставку на женские прелести. Ты ж ещё на июньским балу пуши́ла хвост перед славным, бравым капитаном. – Изучив всё, мужчина убирает руку и возвращается за стол.

– Ни перед кем я ничего не пуши́ла! – С обидой, без капли изящества, Вики потёрла подбородок, чувствуя, как под пижамной рубашкой подпрыгивает грудь: «Ну и смотри на здоровье! Если ты вечно видишь мою память насквозь, я вряд ли удивлю тебя наготой!». – У меня просто юбка была пышная, а Волак запутался в стометровом фатине!

– Наживаешь поклонников? Умница. Враги найдутся сами. – Дав понять, что данная сторона бытия Виктории Уокер Королю неинтересна, он легонько крутанул бронзовеющую посудину. – Эта «ваза» – хранилище памяти.

– Хорошо. И что она делает?

– Хранит память.

– Скифа с Церцеей, ровно за этими разговорами я сюда и прихожу…

– Рад, что не подвёл.

– Что ваза делает… - от любопытства девица привстала на своём стуле, влезая в ёмкость носом, и исследовала артефакт, чем могла, - посмотрела, понюхала, потрогала, - …в общем, в глобальном смысле, Вече Вашейс… Ваше Величество?

– Цап! – Удержаться не получилось. Кончики пальцев дёрнулись и сжали Уокер ноздри. – Сядь, иначе засосёт.

– Правда?!

– Нет. – Он отмахнулся и сразу добавил, - впрочем, никто не проверял.

– Такая штука – одна? Она – в единственном экземпляре?

– Да. Когда-то, будучи серафимом, я сделал Фидеро заказ и щедро оплатил его. Хотел ливрами, но с меня взяли обещанием услуги. – Заметив её внимательный взгляд, дьявол уточнил, хотя нужды в этом не было, - подсобил заклинателю, помогая пристроить родню. Взамен мне досталось корыто, способно сохранить память.

– Окей, Думоотвод. – Такое Непризнанная видела. – Вы как-то вытаскиваете воспоминания из своей головы и складываете те сюда, чтобы потом к ним вернуться при необходимости?

– Вытаскиваю? Складываю? Ты слишком романтизируешь труды архивариуса. – Сатана решил, проще показать, чем объяснять итог кропотливой работы величайшего заклинателя. – Сформируй огонь, которому я тебя научил в июне.

В ответ кивнули.

Тренируясь из раза в раз, Вики успешно освоила заклинание и теперь вызывало голубовато-жёлтое пламя по красивому щелчку пальцев.

– Готово. – На раскрытой ладони клубилось сияние.

– А теперь швырни его в ёмкость.

– Точно? – Нет, миске ничего не грозит, она – металлическая. Но каков прок от огня, бултыхающегося на дне?

– Абсолютно уверен. – Закатывая глаза, дьявол вздохнул. Почему столько вопросов? Почему они просто не слушаются без лишних слов?

Девица с сомнением пожала плечами, но сделала, что велели. И посудина не подвела – озарилась ядовито-зелёным, глубоким, как омут, озером, а затем поглотила огонь.

– Отныне «Ваза Памяти» знает и это заклинание. – Резюмировал хозяин Чертога. По его прикидкам, тех уже не меньше семи тысяч, но такого ненужного, как призыв огня, в ней прежде не было.

– То есть, тазик сохраняет не воспоминания, а чары?

– Именно. Знания о магии. Что, как, какое количество энергии, даже положение туловища и рук – при удачном акте колдовства, посудина всё вберёт в себя.

– И отдаст?

– Тому, кто осилит ношу. – Ей подмигнули. – А то, знаешь ли, тяжела шапка Мономаха.

– Однако раз вы их… коллекционируете, значит претендент на примете?

– А это уже вопрос вне нашей сделки.

«Р-р-р! – Разрычалась бы публично, но и так ясно, речь про Люция. – Ладно, пока это не выглядит криминалом».

– Продолжим. Моя трансляция. Откуда ваш к ней интерес? – Дар у Уокер, может, и редкий, но не уникальный. Выходит, дело не столько в умении, которое ещё развивать и развивать, а в том, на кого она уже способна направлять, толком не обуздав, магию.

– Попридержи коней, земная дева, моя очередь, - вскрыв стол, Сатана смахнул пророчество, взятое из Мандáтума – в отличии от зеркала, свиток не нуждался в дополнительном перевозчике, - и достал чистые листы пергамента. – Договор есть договор. Половину условия я выполнил, теперь ты.

Согласившись с аргументацией, Виктория взялась за перо:

– Что мне ему написáть?

На против прикрыли глаза, замолчали. В кабинете повисла пауза, про которую обычно шепчутся, «напряжённая». Но беспокойства девушка не почувствовала, впервые обратила внимание, какие у Короля кокетливые чёрные ресницы – чертовски знакомые, чертовски «девчачьи», до завидок, - и смирилась, что мужчина с подобными ресницами лихо переиначил сделку.

– Ты напишешь три письма. Они будут похожи, но у каждого будет незначительное отличие. – Одно – на случай, если удар обрушится на Верхний мир. Второе – на случай, если удар обрушится на Нижний мир. И третье, если удар придётся на столицу Ада. Он уже решил, он даст указание Ронденту, когда и куда отправить птицу, потому что секретарь непременно уцелеет, чтобы не случилось. В планы Сатаны входит об этом позаботиться. – Ты не будешь флиртовать, однако примешься пылать праведной ненавистью.

– Давайте начнём с шапки, па-па. Мне написáть ему «Привет, дорогой Бонт» или «Привет, больной ублюдок Бонт»? – Прогудела Уокер, дерзя своими расставленными акцентами.

– Никаких приветствий. В пекло имена. – Дева, змея, древо. Всё взаимосвязано, первая – тянется ко второму, второй – вьётся кольцами по ветвям. – Он считает себя брошенным. Не только тобой, целым миром. То, во что его заставляли верить, сидя в башне, давно развеялось небылицами. Добрые сказки оказались выдумкой. Страшные – обрели плоть. Те, кто, казалось, не предадут, стали первыми в рядах презревших. А случайная гниль, охочая до грабежей и насилия, кому не война, но мать родна, наоборот раболепствует с поклонами. Он не верит им, всё его нутро, всё тысячелетнее воспитание подсказывает мальчишке не верить. Однако, если не доверять своим, придётся прислушиваться к чужим. И тут нет ничего, ласкающего Бонтов слух. Только крики «Ату его, ату» и «Смерть грязнокровке».

Отверженный, отвергнутый, лишний.

Как наяву, Вики видит его взгляд, адресованный ей в таверне, когда козыри вот-вот окажутся вскрытыми. Ей не было его жалко тогда, не жалко и сейчас, но она не может не признать: тот, кто именует себя Мальбонте, бесконечно одинок.

– Услышала меня? – Резко распахнув глаза, он пристально всмотрелся в девицу. – А теперь представь, что всё это не о Бонте, а о моём сыне. О твоём муже. О Люцифере. – Сатана почувствовал её мурашки промеж крыльев. – Он – отвергнут, он – предан, он – лишился всего, во что верил, и теперь хочет сокрушить эту исказившуюся реальность. Он уже её ломает, не щадя ни тебя, ни других, некогда дорогих ему Бессмертных. Он пленил десятки деревень, а его солдаты убивают, насилуют, вербуют и гонят в рабство. Он стёр с лица планеты один из самых живописных городов и большинство его обитателей и готовится продолжать. Так что ты скажешь ему, покинувшему тебя ради своего гневного безумия?

– Я скажу… чёрт возьми, я… - и пока Виктория представляла невообразимое, пока искала словá, те подкрались к ней сами. – Я ничего не смыслю в разрушениях, я говорила тебе, меня учили строить, а не ломать. День за днём вбивали прописную, известную любому в трёх мирах истину «На выжженой земле цветы не растут». Тогда мне казалось, это педагогический приём – взять и посеять зерно созидания в будущих архитекторах: «Не рушь, перестрой», «Обнови, не сноси», «Измени, не стирай в порошок». Но теперь, глядя на тебя, я понимаю, что эта простейшая мысль – как бактерия, как миллиарды сверкающих фотонов, из которых состоят наши тела. Она существует сама по себе, вне морали, вне любого воспитания. Она, как нечто живое, что отвергает всё мёртвое. И можно стать изгнанником сотен культур, можно прослыть опальным, всеми ненавистным главным злодеем, можно сбежать, готовя силы для нового удара, или напасть, сея смерть, от неё всё равно не скроешься. Она – единственная – всё равно примется пускать корни, даже когда мозги закипают от ярости. Если ты не чувствуешь этого, если не понимаешь и не ощущаешь, значит те, кто лишил тебя твоей нормальной жизни, были правы. Каждый, кто отвернулся, сделал это не напрасно. Любой, кто предал, никакой не предатель, а мудрец. Ты – ошибка природы. Баг исходного кода, заложенного мирозданием. Ты – калека, который должен был сгинуть многим раньше или не рождаться вовсе. – Виктория старательно представляет контекст: когда, как, при каких обстоятельствах такие словá могут быть обращены к Люцию. Они должны оказаться по разные стороны баррикад? Ответа нет, и фантазия не спасает. – В твоём «Уничтожу, потому что вы живёте неправильно» нет ничего, что построит новый, лучший мир. Только детское желание крушить, но даже у детей то украшено исследовательским духом. У тебя же – сплошное чувство мести без подоплёки, без двойных смыслов, без великих планов на будущее. И это смешно, потому что подсознательно ты понимаешь – с таким подходом у тебя нет никакого будущего. Однажды отвергнув тебя, хорошие люди, может, и совершили ошибку, но не стали от этого негодяями. На своих ошибках они научились и к тебе никогда не примкнут. И твой удел, твой уровень – это шпана со шкурным интересом, бедняки, идущие за куском хлеба, да запуганные вусмерть Бессмертные. – Казни́ Люций в Си́льве всех – от мáла до велика, - она бы смотрела на него иначе? Если вдуматься, это настолько противоречит тому, во что Уокер безоговорочно верит, настолько походит на геноцид, что, наверное, да. Или нет? У неё всё ещё ответа. – Твоё могущество – фикция, ты не сделал ничего, чтобы считаться могущественным. Твоё величие – ложь, потому что величие строится на поступках. Твоё украденное имя – пустышка, ты его не заслужил. – Перед ней Сатана, которого избрали «королём» не за балы с фуршетами. По здешним меркам званные вечера в Аду свежи, как студентки. Многие века до Нижний мир прозябал в голоде, климатическом кошмаре и постоянных стычках с местными. Свою корону, своё место под солнцем и саму возможность существования всех и вся в этом полушарии не-человек за столом выгрыз потом и кровью. – Всё порвать и сломать – это безответственность, помноженная на неумение. Наступить пяткой на чужой, песчаный зáмок – сáмое простое, что совершает бесталанный ребёнок у кромки воды. Но история – шлюха, что продаётся за красивое. За всю свою вечность она запомнила лишь одного Герострата только потому, что ему «посчастливлось» стать первым. Никто никогда не слышал про второго, третьего, десятого пироманта, но все помнят строителей, пахарей, знахарей – так было до нас и будет после. Поэтому сними свою корону, надетую без права, ты – просто никто! Тебя забудут раньше, чем очередной «Апокалипсис» подкрадётся к этому миру. К любому из миров. – Перед дьяволом разворачивалось удивительное зрелище: начавшая задумчиво, монотонно, с каждым предложением Вики Уокер горела всё сильнее и теперь напоминала космическое тело, сеющее серебристый свет. – Да и у сáмого Апокалипсиса – давно запятнанная репутация. Из века в век, из тысячелетия в тысячелетие он грозится закончить абсолютно всё. По итогу – всегда обламывает. Ничего не кончится, Вселенная не схлопнется, на место злодею придут герои, их сменят новые злодеи и так до бесконечности. Каждый раз простым людям будут обещать конец мира. Мира, которому плевать на угрозы! Он просто продолжит существовать, плодиться и размножаться. Закончишься только ты. Потому что живое всегда уничтожает мёртвое, как черви, что пожирают своего дохлого, разносящего бациллы собрата в чашке Пéтри. Твой финал наступит многим раньше, чем мир падёт: ножом в спину или случайным кирпичом по голове. – Нет, даже если у Люцифера отнимут всё, он не превратится в Маля. Для этого он слишком эгоистичен и хорошо знает, что кнутом и пряником добиваются больше, чем кнутом. – В былые времена у тебя были четыре стены, много книжек, красивые шахматы. Их ты получил взаперти, но они всё равно были твоими – не похищенными, не украденными. А теперь у тебя ничего нет и всего этого ты добился сам. Но, боюсь, это всё, чего ты добился.

Когда она заканчивает, когда выдыхает, когда опускает глаза, ещё недавно девственно чистый лист на столе сияет убористым почерком. Её почерком.

Две аналогичные копии лежат по соседству.

– Чары Диктовки. Полезное заклинание, однажды придуманное моим секретарём. – Вкрадчиво произносит Сатана. – Ты была такой грозной девочкой, что я не рискнул тебя перебить.

– Смеётесь надо мной?

– Самую малость. Признайся, узнавала в непреклонности Бонта чужие черты?

Уокер не стала отнекиваться:

– Узнавала. Но и себя узнавала. – Себя даже больше, чем кого-либо. – Полагаю, отличие трёх посланий будет в конце?

– Верно, - он склонился, демонстрируя какие славные, доверительные отношения сформировались в этом кабинете, и указал на первый формуляр. – Пиши…

Когда с письмами было покончено, Вики обвила себя руками: вмиг похолодевшая, переваривала финальные строки.

– А это значит, что…

– Нет, я не собираюсь давать объяснений. – Готовые свитки мужчина скинул в ящик, лишь потом встал, потянулся, расправляя крылья, приосанился и резко помолодел. – За мной должок. Ты хотела знать про свою трансляцию.

Он сделал шаг к витражу, выискивая в утреннем дворе знакомые мотивы.

У центрального входа двое гард – размытые цветным стеклом силуэты. Ни дать, ни взять, Гавриил и Михаил у райских жемчужных врат. Апостолы дурак и дурак.

Да и никаких жемчужных врат в Эдеме не было.

– «Ваза» перед твоим любопытным носом, Виктория Уокер, ни что иное, как транслятор. У него есть две функции – сохранить и передать. Эту базу знаний можно проглотить, если артефакт станет её транслировать. – Настроиться на нужную волну, словить одну частоту… люди Земли придумали много формулировок, а здесь это явление не стремился описать ни один из мейстеров, говоря абстрактно «высокие материи». – Если нужный мне «претендент» порýчкается с реликвией, - мягко стелют от окна, - я получу необходимый результат. Но если у него не выйдет, - он резко поворачивается к визави, - у меня всегда остаёшься ты.

Увидев, что эта мелочь творит с татуировками наследниками ещё на школьном спектакле, дьявол сделал мысленную пометку: «Непризнанная – запасной план».

С тех пор ничего не изменилось.

«То есть, это получается… - в блондинистой голове бодро закрутились колёсики, во рту – скрежетнули зубы, - получается, что он… Ах ты старый хрыч!».

– Вы бы и так рассказали мне про вазу! – Она обличающе ткнула пальцем в его сторону. – Ведь ваза – неотъемлемая часть вашего рассказа про трансляцию, Сатана!

– Ты так самонадеянно торговалась и верила в себя, что я не стал рубить на корню чужие амбиции.

– Но вы меня обманули!

– В чём же?

– Вы! – Щёки раздулись, глаза, наоборот, сузились: вылитая мамаша, когда не стонет в чудесном прогибе. – Вы не дали мне двойной информации!

Он ласково потрепал её по макушке:

– Давай разберёмся. Ты хотела узнать про «вазу»? И я рассказал тебе про «вазу». Ты хотела узнать, чем ценна твоя трансляция? И я рассказал тебе про трансляцию.

– НО ЭТО ОДНО И ТОЖЕ! – Не выдержала Уокер, вскакивая с места. Почти такая же зелёная, как авокадо, полосующие её пижамку вдоль и поперёк.

– Тогда, милая родственница, тебе следовало озвучить в условиях сделки, что информация кровь из носа обязана отличаться.

– Клянусь, дорогой свёкр, настанет день, - она хотела это процедить, но сбилась на смешок, - и этот номер со мной больше не пройдёт.

– Всенепременно. – Подавив зевок, Сатана кивнул на дверь. – Но сегодня я вновь тебя искусил. Так что иди уже, пора в путь.

У сáмого порога Непризнанная обернулась:

– То, что в письме… Я говорила это не ему. Не Люцию.

– Считаешь, моё наследие не способно на разрушения?

Выхватывая адского Владыку боковым зрением в пол-оборота, ей чудится, сейчас он – точь-в-точь, как сын: «Возраст, утонувшие в сумраке волосы, ебучие ресницы!».

Тёмный альков за спиной – густой лес.

Яблоко на картине – случайная зелень в сонме чернеющих ёлок.

Мазки красного, сюрреалистического галстука – далёкий огонь костра.

– Да, считаю.

– Почему?

– Потому что его воспитали вы. Это должно чего-то стоить.

– Вики Уокер.

– Что?

– Иногда мне становится ясно, почему он тебя выбрал.

***

– Они кончат?

– Ща, слушай. Вот-вот…

За дверьми раздался финальный Уокерский вопль.

– Он её режет что ли?

– Скорее фарширует, Голиаф. Писюн у тебя стоять начнёт и сразу разберёшься с алгоритмами.

– Иди в сраку, Каин!

– Твоё увлечение моей сракой, Малыш, меня тревожит. Ты хочешь поговорить об этом?

Прерывая диалог, створки распахнулись, явив миру совершенно голого Люцифера. Голого и злого.

Влажный от пота, поджарый, с устрашающими венами, бегущими по здоровенным бицепсам, он лениво прикрывался диванной подушкой такого жёлтого цвета, что всей честнóй компании показалось, на пороге взошло солнце.

– Какого хуя?

– Ну-у-у… - Каин просканировал фигуру перед собой, - ты не оставил нам вариативности ответов, Высочество, сразу представ с аргументом наперевес!

– Я тебе сейчас нос в череп вобью и скажу, что так было. Мне все поверят.

– Конечно, у тебя глаза честные. В папу.

– Мы пришли с миром! – Балтазар пресёк перепалку.

– Но не вовремя. Давно стои́те?

– Последние лучшие десять минут наших верноподданных жизней, молодой лорд! – Не прекращал паясничать Каин. – Думаю, это как раз с того момента, как ты вточи́л своей благоверной по её красивой жопе. Знаешь, был такой отчётливый, характерный шлепок… его ни с чем не спутать!

– Вточи́л по жопе или в жопу? – Заржали в ответ. – Это разные отрезки мероприятия.

– Я вижу, мы тут все в некотором смысле стали родственниками? – Взлохмаченная голова Виктории просунулась под мужским локтем. – Так чего не захóдите? Обсудим в тесном, семейном кругу, когда, сколько и как часто. Подсобите своей принцессе, если этот… - она качнула головой на сына Сатаны, - окончательно выдохнется.

– Всё моё уважение, Ваше Высочество! – Каин склонился, являя собой квинтэссенцию восхищения.

– Уйди и прикройся.

– Не то что?

– Не то я выколю им глаза.

– Парни, только ради вас!

– Наша королева! – Изобразил реверанс Голиаф. Страшное вышло зрелище, которым следовало бы пытать на допросах.

Дождавшись, когда Непризнанная скроется в недрах спальни, Люций заслонил собой дверной проём:

– Так чего вы хотели?

– Вам не нужны секунданты? – Блондин и не думал униматься.

В академию Каин прибыл в самом прекрасном расположении духа, чему невероятно способствовала поездка в колеснице с некой Адель, дочерью Вельзевула.

Благотворное влияние хорошей компании.

Целительная сила рыжих женщин.

Полуторачасовой минет.

Да тут кто угодно станет ходить в счастливчиках.

Не оповещая членов ни одной из семей, они условились встретиться в драконьей заводи и отправиться в Школу сообща, то есть парой. Пигалица так ему и рявкнула «Поедем парочкой. Ты ведь не против?» и ещё зыркнула глазами, не оставляя возможности ретироваться.

Адель вообще взяла за правило не давать ему времени на раздумья. Не баба, а мотивационный оратор. «Хочу сейчас!», «Давай здесь!», «Выебешь меня в толчке этого кабака!», «Не будь ссыклом, отец глуховат, ни черта он не услышит!».

С той, с первой ночи, проведённой в её постели перед Квазáром, когда, на рассвете, Каин улетал быстрее, чем умел, девчонка решила, что если влезать к нему в окна самóй, то хрен он куда денется.

В общем и целом, оказалась права.

И хрен, и старшекурсник никуда от неё не делись.

В полной сохранности Каин был доставлен в стены альма-матер сегодня утром и единственно, о чём жалел, что по Школе нельзя рассекать, надев губы Адель себе на ствол: «Мещане! Прокрастинаторы! Ретрограды!».

– Секундант – это от слова «секунда»? – Видимо, благостное расположение духа было заразительным, и Люцифер сгрёб блондина в охапку, заламывая тому шею и хмыкая куда-то в затылок. – Не повезло твоей рыжуле, но ты крепись. – Лишь потом выпустил. – Так какого ляда вы все тут трётесь? Чего надо?

– Тебя! Когда будешь готов продолжить, но уже с нами?

– Ставлю минут на пятнадцать. Эта дубина быстро поднимается. – Наследник Бельфегора недвусмысленно зыркнул вниз. – Зачем ты прижимаешь подушку? Она не упадёт. Удержится! – Он вскинул ладони, изображая канатоходца, - балансировка, вот это всё, ю-ху!

– Балтазар, я женат, я больше не буду тебя шпилить, не уговаривай!

Как по заказу тишину коридоров прорезал голос Ади:

– У меня. Снова. Есть. Один. Блядский. Вопрос. – От театральности демон замер, а от возмущения напрочь забыл, что левитирует сундуки со двора, и чертыхнулся только когда те с шумом рухнули. – Драконье пекло! Почему я всегда это слышу?! Почему я постоянно это слышу?! Почему каждый раз, как вы четверо оказываетесь рядом, я слышу про вашу гомосяцкую ёблю, но никогда в той не участвовал?

– Прости, Голубика, мы клялись на анальной крови, что будем верны исключительно друг друга, - со всеми строгостью изрёк Люций. – Даже Дикобразию отказали, хотя он обещал отрастить волосы до задницы и хихикать, как девчонка.

– Высочество, ты там что, голый?

– Нет. В том, в чём матушка родила.

– О-о-о, дайте посмотреть! – Рыжий дёрнулся сквозь строй спин, стукнулся о Голиафа, который имел телосложение, вид и все характеристики недвижимого столпа, и остался ни с чем. – Ну хоть одним глазком!

– Уймись, одного не хватит. – Покачал головой Каин. – Нужна широкоугольная камера и отойти куда-нибудь в район Апостольских холмов, чтобы оценить масштаб. Но тебе не покажут, ты же – не его сучка. – В порыве блондин прижал ладони к груди, - даже мы больше не Люциферовы сучки!

– Голиаф, сдвинься! – Взмолились за спиной, сверкая каждой веснушкой. – Мне – не для себя. Мне – для подруги! Для истории, для потомков, для народа!

– Не трогай Малыша, Голубика, он не в настроении, у него конфликт грехов.

– Это как? Это куда?

– Это когда из-за Чревоугодия, - важно вещал блондин, - ты всё лето не мог Прелюбодействовать.

– Я ПРОСТО СИДЕЛ НА МАССЕ!

– Всем привет. – Закон мирового свинства работал: коридор притягивал к себе самые блистательные умы современности и специально ко второму акту припас тех же и дочь Мамона. – Если вы ко мне, то я принимаю по двое. Настроение такое.

В отличии от Ади, демоница живо растолкала парней крыльями и застыла, как вкопанная:

– Люций, ты голый.

– Какая впечатляющая наблюдательность, малышка Мими.

– Уокер что, тоже голая?

– Ага, - он плотоядно оскалился, - настроение такое.

– Ладно, её я ещё вытерплю, у неё прикольная родинка на бедре, а всем прочим голым людям и нелюдям приказывается покинуть мои покои!

– Так это ж… типа… он у нас приказывает… - бросил на Люцифера взгляд Голиаф.

Мими проследила за взором:

– Кто? Он? Вот этот, что выше меня в два раза? – За полуоткрытой створкой, уже одетая, Вики чмокает демоницу в щёку и вручает мужские тряпки, адресованные сыну Сатаны. – Ничего не знаю, сосунки, это вам не Чертог. Это Школа. Былые заслуги автоматически аннулируются на вашем счету!

– Она всегда была такой наглой? – Под разочарованный выдох Ади Голиаф явил добропорядочность и прикрыл Люция, пока тот спешно натягивал на себя одежду.

– Да просто охуела после первого курса!

– Я всё слышу! – Донеслось из-за двери.

– Это не про тебя, - откликнулся Каин.

– Это враньё! – Всё ещё голосила «дверь».

– Но ты там тоже не охуевай. – Люцифер не дал дискуссии развиться, приложив створку кулаком.

– Чёрт! – Голова рыжего мотнулась в сторону, усмотрела что-то Определённо Абсолютно Кошмарное в конце коридора и прошипела, - сюда идёт Посох-мэн! Валим!

Почему нужно валить и по каким причинам профессор Фенцио может запретить им стоять в стенáх академии, никто особо не думал. Сработали школьные, годами отточенные инстинкты, которые не способны смыться из памяти даже убелённых сединами старцев.

Сказано «валим»? Сделано.

И, не мудрствуя лукаво, пятеро мужчин влетели в комнату девочек.

– Да вы сдурели! – Дочь Мамона успела распаковать один из доставленных ранее сундуков и теперь демонстрировала подруге сумку. Хотя могла бы и бельё.

– На горизонте Веник! – Ади метнулся внутрь последним и теперь изобразил несчастного, который вынужден удерживать дверь ценой собственной жизни.

– И что? – Округлила глаза Уокер. – Вы одетые. Трезвые. А Балтазар даже не блюёт.

– Страсти какие! Сколько всего известно этой женщине… - Каин с осуждением поцокал языком и послал в Люция недовольный взгляд.

В ответ страдальчески изогнули бровь:

– Она меня пытала!

– Т-с-с! – В спальне не слышно, спасибо каменным стенам, но у дверей рыжий различает гомон отчётливо, - он опять на всех орёт.

Мими покачала головой, мол, нет, не рассчитывай задержаться.

– Ну и что? Орёт, потому что орать хочет. Уверена, ты переживёшь эту типовую экзекуцию, Ади. И да, там твои сундуки.

– За них я спокоен, демоница! Вряд ли Феник доберётся до чёрной кожаной маски и четырёх отличных плетей, приобретённых за лето. – Демон приложил ухо к створке. – Я предусмотрительно спрятал их на самое дно.

– Ладно, парни, - Подскочив к шкафу, Виктория ловко увернулась от пары туфель и какой-то кофты в сетку – она что, такое носит?! – и выудила из недр Глифт. Две отвратительно тёплых, но всё ещё годных к распитию бутылки. – Раз все мы стали заложниками прорыва педагогической канализации, давайте отметим начало учебного года.

– Ты рехнулась? – Точно рехнулась, решила брюнетка. Решила это, а сама уже искала стаканы. – У нас их три. Так что пьём по очереди.

– Без них справимся, поверь на слово. – Скользнув ладонью по уокерской руке, Люцифер подмигнул и забрал один из графинов.

– А тост будет?

– Да-да, за что конкретно пьём?

– Чтобы не было войны?

– Маловероятно, - протянули хором.

– У меня есть тост, - отдавая Мими бокал, Вики обвела взглядом окружающих. – За то, чтобы все доучились до конца года без происшествий.

Как ни крути, тост был прекрасный. В кино сразу после кадра с таким тостом бегущей строкой пускают субтитр «Два месяца спустя…» и показывают главных героев без рук и без ног, отстреливающихся от врагов из открытого грузовика, мчащего по пустыне Сахара.

Поэтому ровно за это и выпили.

А потом ещё, и ещё, напрочь забывая о Фенцио, пока кому-то сáмому рыжему, давно раскинувшемуся на кровати рядом с девчонками – «Я не буду сидеть на полу, он холодный, а моя задница дорога не только мне!», - не пришла в голову гениальная идея.

– Время развлечений! – Зверски заголосил Ади, - время Вагата! – И, игнорируя недовольные вопли, тут же начал первым, адресуя свой вопрос Высочеству. – Хочу услышать, как ты впервые узнал про секс!

Перед смертью жаба выпучила глаза и растеклась под сапогом желтоватой, кишечной слизью.

– Ну силё-ё-ё-ён! – С расстояния нескольких саженей Вельзевул замечает трупик земноводного и орёт, - ох и выйдет из тебя толк, Высочество! Ась-вась, что скажешь? – Грозный кабан попытался поднять мальчишку на руки, но Люций юркнул на крыльцо.

– Не царское это дело – лягушек давить, дядька! – Ступени – его трибуна, точь-в-точь как у отца в галерее, когда тот вещает для народа. – Сам займись… - на секунду паренёк задумался, припоминая всякие взрослые словечки, - …уст-ра-не-ни-ем последствий дождя из жаб, а меня ждут королевские дела.

Он так-то уже не маленький, áсса говорит, по земным меркам ему скоро семь. Как стукнет очередной день рождения, его отправят в Школу ангелов и демонов.

В отражении зеркала Люцифер лохматый и высокий – выше многих сверстников. Недавно он был вынужден поцеловать Ости, тогда и понял – он красивый. Девчонка, чью честь пришлось спасать, повисла на шее, прижимая свой засахаренный рот к его губам, и не отлипала.

В конце концов, это надоело: пришлось оттолкнуть её и сбежать.

Неровен час, его теперь заставят жениться на толстухе. Краем уха он что-то слышал про «сорванный цветок».

Может, речь шла про поцелуй?

Может, отныне, цветок сорван?

Возвращаясь в тот вечер с ярмарки, Люций понял – настало время всесторонне вникнуть в садовые термины. И кандидатура нашлась – не Саломея, конечно, в той из цветочного одна полынь, - а герцог, что гостил при дворе.

– Дядька, есть разговор. – Словив Вельзевула после ужина, он был очень серьёзно настроен. – Если я поцеловал девицу, мне, как будущему Королю, надо брать её в жёны, потому что теперь у неё будут дети?

Глаза герцога загорелись и без того страшный рот растянулся в гримасе, а сам демон затрясся восторга, сообщая, что всё, что им надо, это прогуляться в местечко под названием «Братья и сёстры».

– Иначе без наглядного материала в вопросах деторождения не разобраться, Высочество!

Теперь-то Принц умный и всё-всё знает. Целуйся, сколько влезет, пока рот не заболит – бастарды от такого не уродятся, но и удовольствие сомнительное. Кто в здравом уме захочет целоваться с девчонками, когда вниз по улице Крови видели пурпурного вýрду?!

Глядя на своё отражение, он доволен всем кроме дурацкой точки на подбородке. Но у него есть утешение: чем старше он становится, тем меньше заметна родинка. Исчезнувшая из дворца Лилит уверяла: «Когда ты будешь взрослым, Люцифер, тут вырастет красивая щетина – никто ничего не увидит».

Представлять себя с бородой ему нравится. Несколько раз мальчик крал бритву из отцовского будуара и шкрябал гладкие щёки, пока не порезался. А потом с удивлением промокал рану пальцем и облизывал – солоно, горячо.

Так пахнет в кузнях и в узумских шахтах, где добывают сырьё.

Отец берёт его на рудники, в провинции и даже в Пустоши, а не так давно водил в самое интересное местечко – в кабак под названием «Мятежный сосок». Он познакомился с хозяйкой, а потом и с персоналом. Смешные и от чего-то голые, девицы катали с ним за сценой сушёные головёшки, а одна – грудастая – даже приобняла со словами «Не забывайте меня, когда подрастёте, молодой лорд».

– Больно ты мне нужна, старуха! – На втором этаже Люций марширует по коридору, выхватив из доспехов меч, и раздаёт приказы невидимым слугам.

Когда он был младше, декоративные клинки меняли на подделки, чтобы не поранился. Однажды это так разозлило Сатану, что ночью всё вернули обратно.

Пару недель спустя наследник выл в Тронной зале, изранив себе ладони. Правда сперва дождался, когда за дверью раздастся отцовская поступь, и только потом, привлекая внимание, заныл.

Всё в этом зáмке должно принадлежать Люциферу.

Особенно – внимание.

– Па-а-ап, - в спальню он вторгся с ноги и никого не нашёл.

Бегло пробежавшись взглядом, королевич хотел покинуть комнату, как вдруг застыл, с воодушевлением засверкал глазищами.

На трюмо, прямо у зеркала, покоилась корона.

Увы, до главного зала дойти не вышло. Стоило коронованной персоне подняться этажом выше, своды огласил вопль Саломеи:

– Мой золотой, ты где?!

– В манде! – Тихо прошипели под нос, юркая в ближайшую дверь. Он знать не знает, где находится та «манда», но слышал, как, в ярости, Сатана цедит это слово.

Помещение оказывается чужими покоями. Только не адмиронскими, а кого-то из двора. У сáмого входа – женский плащ, а на полу – мужской шейный аскот.

– Это же папин галст… - договаривать не стал, услышал в смежной с холлом спальне голоса и потянулся навстречу.

– А сундуки тут что делают?

Принц прилип к створке, не ожидая, что одна приоткроется. Но вышло лучше, чем хотелось – теперь он всё видел.

– Я желаю получить вольную, Ваше Величество. – Эту женщину зовут Агриппина. Она и её смешной, коренастый муж Амон живут при дворце, называя себя советниками. Хотя чего они могут советовать его папе, которому и без них всё известно, он не понимает.

– Ты – свободная демоница, моя вольная тебе не нужна. – Сатана – странный, непривычно растрёпанный – нечасто его таким встретишь. И рот у отца перемазан сливово-тёмным.

– Когда-то я полюбила одного мужчину…

– Да-да-да! – Вызверился Король. – Полюбила, вышла замуж, поцеловала, а он – возьми да так и не обернись прекрасным принцем. Максимум, очаровательным пуфиком! – В спальне дамочку вздёргивают с кресла за деловитый, затянутый в гипюр локоток и прижимают к стене. – Ты чего от меня хочешь, Агриппа?! Вы, бабы, со своими иносказаниями задолбали! – Вот потеха – губы у этой тётеньки такого же сливового цвета, что и у отца. Увидит кто – засмеют. Подумать только, сам Сатана, и целует какую-то женщину! Нет, он и прежде такое видел, но это же всё равно… «Мвэ-ээх!», - от воспоминаний королевича передёрнуло. – Есть, что сказать, говори! А не сопи в углу обиженной химерой, чтобы однажды сбежать из моего города. Твой трындёж про муженька слушать не стану!

– Хорошо. – Она зачем-то опускает глаза, смотрит на свои руки. – Я люблю тебя.

– Хорошо?! – Отец отскочил, будто ошпаренный. – В смысле, что?!

– Когда-то я полюбила одного мужчину, который был слишком велик для моей маленькой, девичьей любви. Тогда и решила, что стану любить его, но в своей голове, на расстоянии, чтобы не мешать свершениям. Но если позовёт идти за ним – обязательно пойду. – От стены девица отошла, перекидывая чёрную, как смоль косу за крыло. – Уже потом я встретила будущего мужа – ровно такого фасона и размера, кому моя крошечная любовь придётся впору. Решила, пусть он её носит. И носит с гордостью. На субтильной груди моего супруга маленькая любовь станет огромным орденом, на груди того, другого мужчины – мерцающей пылинкой. – Ночью была гроза. За окнами бушевали тополя. Сквозь загвазданный желтеющими листьями витраж Агриппина всматривается наружу. – На войне я стала верной соратницей и самой титулованной драконьей наездницей, после – нашла, отвоевала и отряхнула от рáззаков Ли́гию. Девочка, выросшая среди песка, которая первые леса только в твоей да Мамоновой компании и увидела… я думала, теперь мне подарят место, где можно успокоиться и осесть. Строить настоящие дома из бруса, сажать вишнёвые деревья, растить своих детей и любить тебя на ещё большем расстоянии… Скифа с Церцеей, какая же я наивная! Твоя жена исчезла и фрейлины заполони́ли двор. – Она яростно повернулась к Милорду. – Ты издал Указ, упрощающий их функцию, но этого оказалось мало! И тогда ты просто привязал нас к зáмку, как доморощенных псов. Меня – как сторожевую суку! – Рукой Агриппина взмахивает, метит по подбородку, но в последнюю секунду замирает. – Слухи, сплетни, репутация Амона… ничего для тебя не имеет значения! Моя фигура для знати – понятна и прозаична. Новая фаворитка, тайная любовница, изменяющая мужу жёнушка, что прыгает из постели в постель – от супруга к Королю и обратно!

– Агриппа, я…

– О да! – У неё широкий оскал. Тот она обнажает. – Ты не думал, а о моих чувствах даже не подозревал! Держишь нас на привязи, как выставочные экспонаты, пока этот молодчик, Рондент, водит к тебе самых искушённых шлюх. Мы нужны только для демонстрации! – Её голос становится писклявым и наигранным, - узрите, фаворитка при дворе – статная, опасная, преданная. Не смейте таскать сюда сестёр и дочек, иначе Агриппина сожрёт их глаза вместо завтрака. Ведь так про меня говорят?!

– Не съешь ты глаз того архангела в битве при Тимóре, избежала бы разговоров! – Зарычал дьявол, с силой сжимая её крошечный кулак. – Как ты умудрялась скры….

– Скрывать свои чувства к тебе? Никак, Сатана. Моя память всегда лежала перед тобой обнажённой. Она – да, я – нет. – Женщина красиво щурится и напоминает Лилит в серовато-тусклом свете. – Я ничего не прятала, это ты так давно и долго плескаешься в повсеместном обожании, что уже научился его не замечать.

– Кичи́шься своей преданностью, а сама хочешь убраться из Чертога к бесу лысому! – Он резко опустил её руку, вынуждая припасть навстречу. – И кто тогда останется? Мамон, Азазель, даже Вельзевул – у всех жёны, дети… Вы с Амоном ещё раньше Люция двоих заделали, - при упоминании собственного имени за порогом просияли: «Это я. Это про меня!». – Дагон – ублюдок, а из Абигора уже не выйдет толкового собеседника.

– И сегодня ты явился ко мне, целуя с порога, потому что тебе поговорить не с кем?!

– Нет. – Тон показался строгим и хриплым. Прежде такой адресовался женщине, которую требовали величать матерью. – Явился, потому что ты до сих пор не лежала передо мной обнажённой. Пора это исправить.

– Прошу, не издев…ах! – То, что происходит дальше, Люциферу не рассмотреть. Своей фигурой отец закрыл обзор и, наверное, сжал этой тётеньке горло, раз она издаёт звуки, будто набила полный рот.

Дыхание, сопение, шумные глотки.

«Тьфу, вы снова целуетесь! – По физиономии разлилось разочарование. Постарше ему тоже придётся целовать разных девчонок, чтобы назначить их фаворитками, но пока вокруг столько всего удивительного, что… - нужно будет потребовать у Рондента составлять моё расписание так, чтобы на поцелуи отводилось не больше пяти минут в неделю, а лучше – в год!».

– Уокер, теперь я опасаюсь за твою задницу больше прежнего! – Гогочет Ади, прощаясь с чужим воспоминанием. – Там в кумовьях Вельзевул ходил… ладно, продолжаем анал-карнавал! Следующий!

– Рыжий, как тот чувак на любой вечеринке, - Виктория зашептала подруге на ухо, - который в рандомный момент, даже в стельку пьяный, обязательно заорёт «А давайте в настолки!».

– А остальные: «Да ёб твою мать, ну так хорошо сидели!», - хохочет Мимз и малость отодвигается. Сама не замечая, как это делает, всё больше сползает к краю, лишь бы не пропитаться уокерским обаянием.

Когда тó поглаживает её своими щупальцами, дочери Мамона стыдно: словно не заслужила.

– Твоя очередь, Непризнанная. – Привалившись к стене, Люций «выстрелил» в неё из двух пальцев.

– Вопрос к Мими.

– Серьёзно? – Голиаф скривился. – Да вы наверняка всё друг про друга знаете. Лучше б нам рассказали!

– Давай, валяй. – На брюнетку снизошло ощущение полной необратимости. Сейчас всё случится, обратного пути нет. Её подруга – наблюдательная жучка-сучка. Заметила, как она леденеет по соседству, а теперь хочет влезть в голову и выжать из неё ответ.

– Чего я о тебе не знаю, дочь Мамона, но ты страсть как желаешь мне это рассказать?

– Дай-ка поразмыслить. – Ничего Уокер о ней не знает, но главное – не пыталась узнать. Короткое «Как твои дела?», весёлое «Какая же ты пизда!». Будто примерно с июля Мими впала для Непризнанной в кому, а вышла оттуда пару часов назад. – У меня случился курортный роман с легионером из Адского Легиона. – Вроде и не соврала, но и всей правды не сказала.

– Ого. А с кем конкретно? – Старший Голиафов брат состоял в войсках, и Малышу стало любопытно.

– Не с твоим братцем, не переживай, не породнимся.

«И давно ты отправила пренебесного селения Диньдония в отставку?..», - оторвавшись от стены, королевич не сводил с Виктории взора. Наблюдал, как она повернулась к подружке, как уставилась глаза в глаза, как потом отпрянула со скупым, злым удивлением и вдруг резко перестала смотреть на Мимз.

– Хватит на сегодня Вагата. – Он всё узнает у Уокер. Они же теперь что-то типа команды: «Анальный досмотр» и прочие шалости. Но сначала нужно дать этой сáмой Уокер устроить дочери Мамона допрос с пристрастием. – Ваши бабские вопросики мне обрыдли. Уходим, пора вставать на путь учёбы и саморазрушения.

– Но ведь ты отныне солидный, женатый человек!

– Только не в этом штате, - направляясь к выходу, он отшучивается и бросает на Непризнанную очередной взгляд. Никакой реакции, девчонка его не расслышала, продолжая очень громко не смотреть на соседку.

– Каин, Голиаф, я тоже привёз Глифт, - не сдавался Балтазар, - и, в отличии от этой ссанины, он у меня холодный.

– Тогда тебе следует обратиться к медсестрице, раз он у тебя холодный, - блондин отмахнулся. Его вечер обязан пройти в более приятной, медноволосой компании.

– Ещё один, потерянный для нашего братства боец, - вздохнул качок, оказываясь в коридоре. – Каину теперь некогда, он переходит к Люциферу на кунилингвистический факультет! Но вот я… О да, я полностью свободен! И независим! И со мной эти женские штучки не пройдут! Пока, девочки!

Дождавшись, когда хлопнет дверь, Виктория слезла с кровати, пересекла комнату и забралась на подоконник.

– Я не буду спрашивать, что станет с Дино, если он узнает о твоей измене. Не буду спрашивать, за что ты обижаешься на меня, словно именно о такой судьбе я всю жизнь мечтала. Но я спрошу, какая адская бездна надоумила тебя помогать тому, кто примкнул к Бонту и бомбил Капитул? Мими, он всего лишь тебя использовал!

Где-то за спиной воцарилась пауза – ни звука, ни шороха. Сидит на постели и злится пуще прежнего? Или, может, уснула, потому что чужой бубнёж не достоин её внимания?

Уокер не поворачивается – не проверяет.

Ждёт минуту, две, две с половиной. Мысленно считает «Раз Миссисипи, два Миссисипи…». Приблизительно на сто пятьдесят седьмом Миссисипи плотину срывает, унося прочь.

Шумно булькнув, дочь Мамона набирает воздуха, силится не зареветь, не выдерживает и тонко-тонко начинает выть, пока скулёж не перерастает в рыдания.

Но к этому моменту Вики давно покинула оконный проём, обвила подругу руками, а теперь пыталась сделать это ещё и крыльями.

– Глупая, не надо… Не надо так! Всё как-нибудь образумится. Мы что-нибудь придумаем и никому не проболтаемся. – Она зарылась в макушку Мими и поцеловала туда, куда целовала мать. По крайней мере, Уокер так думает. – Расскажи мне. Расскажи мне всё! И мы непременно сообразим, как нам действовать.

***

Она видела его перед рассветом.

Сначала – в отражении окна, залитого дождями с наружной стороны. Затем – в танцующем блике свечи – последней ночной гостьи. В принципе, ничего удивительного: он вечно заявлялся туда, куда не звали. Входил без спроса, проникал без оповещения. Винчесто даже родной, оставленный в Цитадели буфет оккупировал, как сарацины – Иерусалим, словно имеет все правá.

– Скалишься? Скалься.

– В этом платье ты такая голая. Сразу видно, к серафимам на Совет собралась.

– Хотела пойти без одежды, но без неё мне там некого удивлять.

– Шлюха, - беззлобно прорычали из ниоткуда.

– Мертвец.

– Зато меня Сатана не дерёт.

– Но от него ты всё равно потерял голову.

Из пустоты только хмыкнули, тряхнув чёрной гривой по пёсьи:

– Я скучаю по тебе.

– Заткнись.

– Вокруг никого, кого хотелось бы придушить, Ребекка.

– Пожалуйста, убирайся из моей башки.

– Мою ты похитила, приходится лезть в ту, что мне по вкусу.

– Размерчик не твой.

– Про свою красивую задницу ты так же говорила, но я с детства был хорош в фокусах.

– Тебя нет, ты существуешь только в мыслях.

– И тут сто-о-олько похабщины! – Присвистывает адмирон, пока женщина прикрывает глаза. – Я и подумать не мог, что ты отправляла дочери Сомнус.

– Всего лишь осколок, это безопасно. – Она не знала, что кусок зеркала не равен всей зеркальной мощи, и сейчас врёт.

– О, ну это многое меняет! Регалька «Я-ж-матери» по-прежнему твоя, злая-злая королева! – Если не смотреть по сторонам, если держать веки плотно сжатыми, на бёдрах возникнет ощущение его рук. Узловатые, длинные пальцы первым номером; влажный, кусающий поцелуй в шею вторым. – Жалею, что мало крал тебя у твоей работы. Глядишь, ходила бы добрее, вернее, доёбаннее. Сколько у нас было этих наших «каникул»? «Римских каникул».

Она сама их так назвала, пересказав старый фильм с Одри Хепберн, способный превращать социальные различия в романтическую сказку для дур.

Ребекка год в звании серафима и ужасно нервничает, не скажется ли отлучка на репутации. Она знает минимум двоих из Совета, кто спутался с демоницами. Но нарушители закона – урождённые ангелы, а она – та непризнанная дамочка, за которой приглядывают с особой бдительностью.

– Я планировал испытывать на себе твоё возбуждение, а испытываю только напряжение. – Нетрезвым, длинноногим щёголем он восседает внутри кареты. – Расслабься, я похищаю тебя не в первый раз.

– И куда мы теперь летим?

– Сапфир. Ничейная деревенька в горах. Будет холодно, но замёрзнуть я тебе, так и быть, не дам.

– Она – ваша.

– Только по бумагам. – Закручивая пальцы хитрым образом, Винчесто материализует из воздуха чёрно-бордовую каллу. – Там два с половиной калеки на многие мили вокруг и дивное шале, которое я снял у хозяина на выходные. Он убрался, обещал не заглядывать и прослыть слепым, глухим и немым капитаном дальнего плавания, если кто-то про меня спросит. – Цветок он тянет к её ладони, но передумывает и вставляет Бекке за ухо. – Из горячего только Глифт и мой член – и то, и другое я планирую вгонять тебе в глотку. – Очарование пошлости – в этом он всегда был хорош. Говорить гадкое и жаркое, щедро сдобрив благородными реверансами профессорского сынка.

Она проверяет бутон пальцами – живой, живое.

– Похоронные растения.

– Почему?

– Не знаю, каллы обзавелись на Земле дурной славой.

– Ты такая красивая гадина с этими золотыми крыльями, непризнанная, что из-за тебя не грех и погибнуть. – Глумливый шут. Бесподобный. В темноте экипажа, когда за окнами уже расцвела ночь, адмирон весь в изломах теней – один нос торчит маяком на сгнившей черноте физиономии. – У нас этот поминальный смрад окружает олеандр и обелиск. Первый вырастает там, где остался лежать труп ангела, второй – на месте демона, которого не сожгли.

Странный он – говорит давно известное, а всё равно слушать хочется. И думать про него всякое: снятся ли сны, ест ли холодное на жаре, сидит ли на ступеньках отцовской веранды, крутя фамильный кинжал в гибких пальцах.

Он стругал лодочки в академии и показывал. Отмахивался, это не ей, а просто так, но с каждым приходом в чужую спальню количество деревяшек росло. Если бы было «просто так», адмирон бы их выкинул.

Не бахвалился.

– Когда подохнешь от опиатов и алкоголя многим раньше меня, я удобрю твоим трупом клумбу. Сэкономите на поминках. Нет тела – нет и похорон.

Напротив осклабились, сияя белыми, волчьими клыками:

– Простым радостям плоти меня не уничтожить. Я планирую сгинуть под эгидой какого-нибудь по-настоящему грандиозного помутнения рассудка, последовав за которым и потону в Небытие. – От первого щелчка пальцев лопается её корсет. Не шнуровка и даже не шов, а полотно, разрываемое с треском. Вторым он задирает её подол. Третий щелчок стягивает с дамочки трусы. – Хотя сейчас у меня в планах утонуть во-о-от здесь. – Винчесто оказывается на коленях, прикусывая кожу её бёдра, и сдвигает фигурку к краю. – Даже если там отравлено, непризнанная, меня это вряд ли остановит.

Подаваясь вперёд, блондинка думает, её тоже не остановить.

В этот уикенд она согласна быть Одри Хепберн.

Согласна стать дурой.

Письмо от Кроули, датированное пятым сентябрём, оказалось третьим с начала учебного года. В ничего незначащих строках свидетельства, что дочь в академии и никто не мешает той грызть гранит науки, и вопрос «Мы в расчёте?». На него Ребекка отвечать не спешила, в конце концов, известная ей тайна касалась не только директора, но и Эрагона, а саму переписку с удовольствием вела.

Всё началось в том году, на Рождественском балу…

– С собой можно брать не больше одного рюкзака, - вещал Кроули с трибуны. – Ваши крылья будут связаны, возможность телепортации ограничат амулеты. Разумно используйте энергию, не тратьте её попусту. Приберегите силы к подъёму на гору. – Директор сделал паузу и послал оркестру условный сигнал. – Но хватит забот и хлопот, всё это ждёт нас только утром. А сейчас – да начнётся бал!

В мезонине он трижды хлопает в ладоши, знаменуя открытие, и выглядит так плохо, что, кажется, вот-вот помрёт в разгар торжества.

Зелёный, бурый, жёлтый – на лице у старика ни одного здорового оттенка.

– Помочь вам? – Она не меняет планов. Даже сейчас, когда дочь под действием зеркала ведёт себя не так, как ожидалось, серафим неукоснительно тем следует.

– Не откажусь, Ребекка. – Кроули вцепился в подставленный локоть. – Буду признателен, если проводите меня к выходу.

– Ровно это я хотела вам предложить, - шествуя с директором, Уокер вспоминает собственного деда – отца отца. Малькольм, прошедший Вторую Мировую морпехом, начал разваливаться на части, когда внучка ещё была в младшей школе, и процесс этот не заканчивался пятнадцать лет. Когда Малькольма не стало, все вздохнули с облегчением. – Нам надо обсудить кое-что.

– Всегда рад поговорить с одной из лучших выпускниц. – Кроули слыл учтивым, считался дипломатом. Поговаривали, именно это умение держать статус-кво помогло ему оставаться в хороших отношениях с Нижним миром и Сатаной лично ещё в Войну.

Веками ранее директор имел не только большое влияние на Совет, но пользовался спросом у женщин. Эти непомерные романтические аппетиты его и сгубили. Очередная, брошенная невеста оставила подарочек – древнее проклятье. Согласно слухам, лекарям удалось исцелить тело, но крылья к тому моменту превратились в рудимент.

Те же слухи утверждали, проклятье атрофировало не только крылья.

– Кроули, - оказываясь в его кабинете, Ребекка прекратила изворачиваться в своих пасáх, - я знаю про школьный лабиринт.

– А-а? – Он не сразу сообразил, что имеется ввиду. Подумал, речь о недавнем происшествии, когда ребёнок из младшего корпуса пробрался в сад, полез в лабиринт и получил охранным заклятьем по сопатке. – История со школьником урегулирована в Попечительском Совете. С парнишкой всё хорошо, он продолжит учёбу в следующем семестре.

– А остальные дети? – Она выделяет слово, вызывая на лице собеседника целую гамму эмоций.

– Кха! – Мужчина закашлялся, тяжело опускаясь в троноподобное кресло. – Откуда?

– Сон вещий приснился. – Не дожидаясь приглашения, серафим уселась напротив. В этом кабинете ей, тогда студентке, доводилось бывать только раз. На первом курсе, когда их с Винчесто стали подозревать в романтической связи не без «подсказки» её соседки – демоницы Клары. В тот день всё обошлось. Уокер-старшая числилась на хорошем счету, будущий адмирон – был звездой любого «рок-н-ролла». Теперь, конечно, не обойдётся, но уже не для неё. – Это только в книжках пишут про магические школы, на чьих территориях раскинулись опасные места, куда, под страхом лишиться разума, запрещено ходить. А жизнь всегда правдоподобнее…

Престолом она наткнулась на регистрационный учёт покойных гибридов, помогая Галиé в Хранилище. Вместе переписывая документы, женщины обнаружили свитки.

Добросердечная, очкастая архивариус даже промокнула слёзы платком в память о невинно усопших детках, коих на третьи сутки губила их собственная природа, а будущая серафим в сердцах плюнула – бумаг прибавилось.

У Бекки нет уникальной памяти, нет супер-способностей, но имеется фотоаппарат, земное происхождение которого игнорировало большинство Бессмертных. Вещица, как и другие технологии её планеты, могла заинтересовать только студентов, здешних журналистов и редкого ценителя, что собирал всё инородное.

Этим массовым презрением к предметам с Земли Уокер умело пользовалась.

Давным-давно, среди хищно цветущих алабамских яблонь, её отец Фред научил её проявлять фотографии, поэтому всё, что женщина не могла законно скопировать или заполучить в оригинале, она снимала.

В основном это были документы.

Как-то быстро уяснила, многие в Совете сидят на местах столь долго, что забывают свои же Указы. Изданные в мохнатые, исчислявшиеся сотнями тысяч лет времена, те терялись в веках, но не теряли законной силы.

Заняв должность прокуратора, она сделала знание своим козырем.

Однажды решила дело в пользу истицы – девицы Сюсанны – подарившей невинность богатому, отрицавшему ночь любви мануфактурщику. Когда на досудебном следствии всплыли свидетели – прачка, что отстирывала простыни, - ответчик помрачнел, но не растерялся: предложил золото, много золота. Ребекка взамен предложила декрет номер двадцать три от восемнадцатого довоенного тысячелетия за подписью самого Шепфы. Сформулированный на старый манер, Указ гласил: «Если достойный муж не имеет иных семейных обязательств, а обесчещенная девица настаивает на брачной клятве, мужчине следует взять девицу в законные супруги, дабы не отправиться в изгнание на Проклятые Земли».

Спустя неделю после решения в пользу прокуратора декрет был аннулирован Эрагоном. По прошествии ещё трёх месяцев Сюсанна прислала Уокер приглашение на свадьбу, щедро надушенное розовой водой.

Другой случай не имел к Уокер отношения, но им она вдохновилась.

В тот день в Совете серафим Ясон потребовал принести ему оленину и кружку овса, ссылаясь на Указ времён Древнеединства. Так престол Ребекка уяснила сразу две вещи: во-первых, что тут чтят даже покрытые мхом законы; во-вторых, что Верховный Советник способен швырять в коллегу поднос, не поведя бровью.

Квáртал спустя, на совещании двух палат, Уокер-старшая впервые увидела Эрагона с клинком. Свой монолог бессменно исполняющий волю Шепфы начал с того, что, огласил декрет от двадцать четвёртого тысячелетия, который предписывал серафимам являться в Совет при мече.

Единственным невооружённым чиновником внезапно оказался Ясон.

Наблюдая, как серафима мигом лишили звания голосованием, а Оракул счёл его золотые крылья недостойными, она сделала выводы: Эрагон не просто умён, он до блистательности мстителен.

Документы Ребекка начнёт фотографировать чаще, а прагматичный медицинский подход позволит распределять эти карточки по делам, с которыми те будут связаны.

– И… Кха! – Сипло кашлянул Кроули. – И что вы пытаетесь мне сообщить?

– С серафимскими крыльями я получила доступ к Закрытой секции. А не так давно наткнулась на документы о доставке грузов в Школу. – Всегда разные – вес, длина, количество, - они были обозначены словом «груз». – Тогда я удивилась: что за секретная доставка? – Академическая логистика прозрачна: провизию везут из Озёрного Края, учебные материалы – из Цитадели, вещи быта – из Арса. – Документы были старыми, но это по моим меркам, директор. Последний датировался примерно полутора тысячами годами ранее. И ещё цифры – массы груза… либра, песы. – Она не знала этих величин. Поэтому сделала так, как делала всегда: спустилась на Землю, зашла в коворкинг и погуглила. – Сорок четыре либры; тридцать пять либр; три шестых песы обретают смысл, если заменить те на фунты с футами. Вот чему они равны. – Тогда Ребекка впервые порадовалась американской, не обшученной только ленивым системе измерения. Чтобы запомнить, сколько футов в миле, вам нужно пять томатов. Потому что «five-to-mate-oes» звучит, как «пять», «два», «восемь». А чтобы запомнить, сколько метров в километре, достаточно знать «тысяча», потому что система измерения в остальном мире была изобретена не пьяным математиком, бросавшим кубик наугад. – Я смотрела на эти параметры и знала, их я уже видела. – Видела в том регистрационном списке мёртвых младенцев – простыми цифрами и неловкими сокращениями «pes» и «lb». – А знаете, где ещё я их видела?

– Где? Кха! – От зябкой неприязни не спасал даже раскочегарившийся камин, и старик снова закашлялся.

– Когда моей дочери исполнилось пять, её рост составлял три и шесть фута, а вес – сорок четыре «либры». – Проснувшаяся в день своего рождения пиратка поспешила сообщить об этом целому штату. – И эти детские метрики удивительно похожи на цифры из ритуального списка полукровок. – Никто никогда не сообщал Ребекке Уокер, что детей убивают: этой информацией не крестили по праву вступления в чин, ей не делились в кулуарах, её до сих пор не озвучил никто из болтливых любовников. Она могла лишь догадываться, не существует сил природы, что умерщвляет трое суток спустя. – Итак, детей убивали. Далеко не всегда это случалось во младенческом возрасте. Казнили и родителей – вполне официально. Казнили, а потом отдавали тела родственникам – упокоить по традициям. Но куда девать тела полукровок? Рану от меча не спутаешь с природным возмездием. – Из кармана праздничного наряда она извлекает две фотокарточки. На первой – очередной документ о доставке «грузов» в академию; на второй – снимок наспех снятого реестра. Она фотографировала что-то другое, а список случайно угодил в объектив. – Вот и ответ.

– С чего ты взяла, что они – тут? – Директор едва взглянул на потускневшие фотографии, перешёл на «ты», прекратил кашлять и источал снисходительность.

– Больше негде. Мне известно, что Школа принадлежит вам, а не Верхнему или Нижнему мирам. Не знаю, каким образом, но когда-то давно вы получили в своё личное пользование Парящие острова и полуразрушенный замок. Не просто оформили во владение, а смогли зарегистрировать территорию, как автономию. Даже в пригласительных, рассылаемых знатным Домам в Аду, Мисселина часто оперирует этим фактом, хоть и не вдаётся в подробности. Красиво сообщает, что академия – независимое учреждение, что её расположение – всего лишь географическая формальность. Убитые тела младенцев, детей, подростков или даже взрослых гибридов требовалось скрыть: скрыть от общественности, скрыть от дальних родственников, скрыть от Ахерона, скрыть от Плата, не допустить их появления в Долине Смерти, куда лезут мародёры и разная шелупонь. Думаю, таким образом вы обязали Эрагона. Предложили ему землю, а когда он согласился, сделали того своим должником. – Чёткое, чеканное повествование сменилось вопросом. – Но сюда довозили далеко не всех, кого-то наверняка сжигали до трухи, а потом развеевали по ветру. Верно, Кроули? Однако, раз инициатива по уничтожению полукровок принадлежит Небесам, значит опытных огнеборцев в отрядах зачистки раз-два и обчёлся. Магия огня – не то, что подвластно ангелам, а простым лесным костром труп Бессмертного не испепелишь.

– Всё это лишь твои домыслы, Ребекка Уокер. Вместо того, чтобы швырять в меня обвинения, потрудись узнать в Цитадели, какие сюда возили грузы.

– Я тоже решила, что это мои домыслы. – Женщина перекинула ногу на ногу и не без удовольствия прильнула крыльями к спинке стула. Жёсткий, твёрдый – такой, какой предназначен для просителей, - сейчас он являлся её трибуной. И серафим ничего не собиралась просить, она – допрашивала. – Поэтому я проверила дату появления Закона Неприкосновения, затем подняла архитектурный план Школы и прилегающих территорий и выяснила, что ни сада, ни лабиринта не было, пока не появился запрет на смешанные браки.

– Стадиона по Крылоборству раньше тоже не было, все играли над озером, - развёл руками директор. – А там я кого захоронил?

– На Земле есть серия книг про мальчика-волшебника. – Блондинка расфокусировано уставилась вглубь его черепушки. – Когда он попадает в волшебную школу, ему говорят, что рядом находится Запретный лес. Лес так называют, потому что туда запрещено ходить. Ещё там есть закрытый для посещений этаж, где сидит трёглавый пёс. И Тайная комната, куда путь заказан. Обо всём этом с завидной регулярностью герою напоминает тамошний директор. Напоминает, а потом не мешает лезть в неприятности. – Она перекладывает ногу, гипнотически покачивая носком туфли. – Вы похожи с этим директором, но только в одном: каждое начало года вы, как и он, произносите заранее известную речь «Не ходите в лабиринт – там сходят с ума». На этом сходство заканчивается. Вы прекрасно осведомлены, что запрет для пубертатных мажоров и тестостероновых качков – сродни́ красной тряпки. Поэтому его вы подкрепили охранными чарами. Пусть только дёрнутся – столкнутся с магией. Вашей или Верховного Советника… не знаю, однако колдовство сильное.

– Неужто сама пыталась пробраться в лабиринт, Ребекка Уокер? – Кроули хмыкнул, приосанился и стал смотреться крепче.

Всё ещё при смерти, но как будто не сегодня.

– На Трибунале в таком случае говорят: «Эта информация не имеет отношения к следствию».

– Я не у тебя на суде.

– Вы создали лабиринт под захоронения? – Она пропускает ремарку мимо ушей. В целом он прав, только сама серафим явилась искать не справедливости, а выгоды.

– Да. – Ну какие, помилуй Шепфа, у неё доказательства? Там наткнулась на бумажку, здесь наткнулась на букашку… С гулькин нос, кот наплакал! Проще ей ответить, обсудить хоть с кем-то, всё равно бабёнке нечего ему предъявить. – Я и Эрагон. Не знаю, кто ещё в курсе. Может, кто-то из его приближённых или такие же буквоеды, как ты. Или эта тайна – отныне достояние нас троих, хотя тебя мы в подельники не приглашали.

– Почему академия, почему лабиринт, почему чары? Почему просто не закапывать там же, где их убили?

– По началу так и делали, пока на местах захоронений не стала прорастать магическая флора. Белые олеандры и чёрные обелиски выше человеческого роста. Видела кусты вдоль рек? Они колосятся там со времён Многовековой войны. Бóльшая часть сражений прошла у водоёмов, впопыхах трупы не забирали, оставляли гнить в траве, врастать в берега. Даже если не видела, ты знакома с этими цветами по термам, их используют в ритуалах красоты, а ты – красивая женщина, Ребекка. – Ничего незначащим комментарием. Как женщина, для Кроули она припозднилась. – Ты же слышала про Фидеро? Конечно слышала, его проходят на уроках. Артефакты, созданные великим заклинателем, не имеют равных. Когда-то я был знаком с Фидеро лично. Он трудился сумасшедшим учёным в подвалах Эдема, а откуда пришёл – из какой коммуны, с какого поселения, - мне неведомо. Наверное, из Бараха, он же смуглый, как южанин. – Старик жмёт плечами, а потом расправляет те – выдыхает. Накопил энергии вместе с воздухом: большой, пустой дирижабль. – У Фидеро была теория: всё в Империи не приходит ниоткуда и не уходит в никуда. Шепфа не соглашался с этой мыслью, но и не отрицал. Он вообще ничего не говорил, имея привычку загадочно молчать и вращать глазами. И тогда ещё юным нам требовалось самим понимать законы мироустройства. С появлением Долины Смерти в Верхово… в Филе теория Заклинателя окрепла. Тебе доводилось там бывать? – Она кивнула. – Тогда ты поймёшь, о чём я. Галлюцинации и видения, всё мистическое в тамошних краях – не простая случайность. Чем больше полнится заводь Плата, тем мощнее поток энергии, что выходит из усопших. Чем больше энергии, тем явственнее мы её чувствуем. Помнишь свои первые ощущения от полёта в водовороте? Головокружение и разреженный воздух…

– Горняжка. На Земле это называют «горной болезнью».

– Пусть так. Водоворот и есть огромный сгусток магии, его влияние сложно не заметить. Скопление бессмертных мертвецов в одном месте – сродни́ такому же волшебству, но энергия будет тёмной, замаранной гибелью. Это поэтому из Долины Смерти не возвращаются в приподнятом настроении. Это поэтому там сильны муки совести. Это поэтому наше сознание посылает нам призраков. – Теперь настал черёд Кроули смотреть сквозь собеседницу. – Мой старинный друг – Сатана – он, наверное, дошёл до аналогичной мысли после Исхода. С тех пор демоны перестали справлять тела погибших по Ахерону в Долину Смерти, хотя Поминальная песнь всегда была для всех единой.

Иногда директор любопытничал настолько, что был готов задать вопрос адскому Королю. Но редкие саммиты к разговору не располагали. Тогда он унимал свой интерес, а, порой, думал: Сатана отказался от этой практики только из-за Лилит.

Лилит была родом из Верховодной.

– И по той же причине во время радений, анахорéтки в септах становятся сами не свои?

– Ну конечно, чем крупнее рыба покойного, которого отпевают, тем осязаемее покидающая его тело энергия. В былые времена этим кликушам предписывалось радеть без продыху пару суток: у одних мутился рассудок, другие теряли человеческий облик, справляли нужду под себя, пускали слюни. Потом ритуал сократили по времени, а анахорéткам разрешили сменять друг друга. – Ей улыбнулись чуть ли не с отцовской заботой, - слушай, на вашей Земле тоже хватает обычаев и церемоний! Северные культуры требуют открывать окна в доме мертвеца, чтобы дух его смог покинуть обитель; на Востоке покойников сжигают, чтобы никакая плоть не могла удержать его на земле; а на большом чёрном континенте устраивают вокруг покойника бешенные пляски – кричат и пугают, прогоняя прочь. Неужели не замечаешь сходства? В конце концов, вы многое от нас «вынесли».

– Танцы, как радения. Распахнуть окно, использовать огонь – отправить куда подальше. Изгнать дух – буквально выпустить энергию. – Поговорка «Чтоб духу твоего здесь не было» заиграла для серафима новыми красками.

– Да, - он слабо, жиденько изобразил овации. У старика ладони маленькие, как у ребёнка, и Уокер они не нравятся. – Я называю это круговоротом традиций в природе.

– Зачем потребовался сад? Он же – как стартовая линия эстафеты, как кнопка «Нельзя, но хочется» для школьников.

– О-о-о, это полностью было идеей Эрагона! – Теперь рухлядь хохотнула. – Верховный Советник был без ума от символичности. Монумент павшим гибридам – это статуя полуангела-полудемона в центре бельведера. Сюда же – название посочнее, - своей мелкотравчатой рукой мужчина взмывает ввысь и выводит там незримые буквы, - «Сады Адама и Евы»! Какая красота! Столь романтичному пятачку не избежать свиданий. И в каком-то смысле каждая, потерявшая в беседке стыд парочка уважит покойников – квинтэссенция жизни с реверансами в адрес смерти!

Уокер проигнорировала чужое паясничание.

– Энергии убитых гибридов оказались сильнее убитых чистокровных?

– Многократно. Такое захоронение на территории Верхнего мира негде разместить без шанса обнаружить. Рай исхожен, засеян, устлан дорогами. Одни – широкие тракты, иные – узкие колеи, но путников везде хватает. Любопытные глаза отыщут слишком большие обелиски, слишком высокие олеандры… Ровно тогда появился я. Не самый верный по меркам Эрагона серафим, единственно лишённый позолоты Оракула из-за болезни, но, тем не менее, чтящий договорённости.

Кроули придумал концепцию, а Верховный Советник довёл её до ума и породил лабиринт.

– Хочешь сделать тайник, который станут обходить стороной, создай его у всех на виду, - женщина задумчиво прикусила губу, - выходит, в лабиринте буйствует колдовская растительность и можно словить приход, как от опиатов?

– Последнюю тысячу лет туда не захожу даже я. Один Эрагон выдерживает испытание лабиринтом, проверяя тот раз в три-пять декад.

– По этой же причине «грузы» перестали привозить?

– И по этой, и не по этой. Примерно полторы тысячи лет назад основная часть полукровок «исчезла». Те, кому удалось спрятаться, или сбежали на острова, или хорошо мимикрировали, или не развили навыки. Стали крепкими крестьянскими мужиками, талантливыми часовщиками, про которых говорят, что у тех золотые руки.

Выросли и больше не представляли угрозы. А если и проявлялся где такой гибрид, который вставал костью поперёк горла, его быстро находили и убирали.

Труп – сжигали, знакомых – запугивали. Конец.

– Когда эта резня только началась, у Цитадели было много имён, адресов, семей. – Ещё вчера вполне легальные, одним утром полукровные союзы получили клеймо «Преступники» и были вынуждены бежать, побросав нажитое. – В первые века покойников привозили скопом, но с каждым столетием число снижалось. – Мальчишка Бонт из башни стал заключительным, живым «грузом», отправленным в академию. Того сопровождала личная просьба Эрагона: «Заточи в четырёх стенах и расти», – то ли как амбициозного студента, то ли как свинью на убой. Пояснений директору не прислали. – Закон действовал, селяне и горожане видели, как карают за смешанные браки. Друзья таких семейств боялись, закрывали глаза на исчезновение дитя, молчаливо поддакивали «Да, младенцу было три дня от роду; да, он умер в муках, на которые его обрекли родители, допустившие нарушение нашего равновесия». Возможно, сами хотели в это верить. – Ибо не верить значило допустить сомнение. А за сомнением явилась бы смута: почему небеса обетованные погрязли в самом страшном из грехов?

– Зачем вы мне всё это рассказываете?

– Потому что ты пришла ко мне не с мечом, а с договором. О твоих методах я наслышан, Ребекка Уокер, - в голосе ни грамма осуждения, - и в некотором смысле они мне близки. Тебе многое дали мужчины: по глупости, любви или из страха – не так уж и важно. А я когда-то достиг своих вершин с помощью женщин.

– Я не коллекционирую мужчин, я собираю долги.

– Это семантика, - отмахнулся старик. – Ты – не самая умная и не самая сильная, но ты – упёртая и внимательная. Твой глаз не замылен тысячелетиями, а мозги не захирели от власти. Тебе открылись двери, которые прежде не отворялись перед непризнанными, не потому что ты уникальна, а потому что тебя недооценивали. Так чего же удивляться, что за этими дверьми ты рассмотрела то, чего мы сами перестали замечать?

– Угомонитесь, Кроули, - она презрительно поджала рот. – Я знаю этот диалог наперёд. Вы говорите мне всё, что моё тщеславие хочет слышать от своего наставника. И да, вы правы, я явилась без меча, я плоха в ближнем бою, моё оружие – иного толка. С этого дня я делаю вас своим должником.

– Ничего не выйдет, душечка, я… как это у вас говорят… слишком стар для подобного дерьма. Сообщив Эрагону своё открытие, ты не расскажешь ему ничего нового. А Совет полностью в его власти. Захочет – обвинит тебя в мятеже, назовёт смутьянкой или сделает так, что одной тёмной ночью очаровательная Ребекка Уокер просто исчезнет из своей тёплой, устланной шелками кроватки. А мы поплачем, мы погорюем. Дочка? Пооббивает пороги префектур. И так до тех пор, пока следствие не стухнет – нет ни улик, ни свидетелей. – Продолжал он сказочным, размеренным тоном баснописца. – Тебя назовут мученицей. Решат, что такую красоту могли похитить бароны с какого-нибудь Сатрапного Брода – одни из тех, кто не гнушался прессой, а та, в свою очередь, любила пестреть твоей мордашкой. Вот там-то они тебя и присмотрели! Да, невест не похищают уже сотни лет, но ведь и ты у нас вся такая… - в голосе забулькала желчь, - …особенная, серафим. Значит никто не удивится, что именно с тобой случилось нечто из ряда вон!

От болезненной дряхлости не осталось ни намёка. Единственный след – отпечаток крови на платке, куда директор обильно кашлял.

– В том, чтобы быть с прессой на короткой ноге, есть свои плюсы. Эту «мордашку» они видят чаще кого угодно другого из Совета. Встречи становятся знакомствами, знакомства перерастают в приятельство. Дружить с журналистами – стать их доверенным лицом. Гласом, сеющим истину прямиком из Конклава. – Она снова сменила ногу, качнув подолом, как ртутным знаменем. – Доброе имя Эрагона не прозвучит из моих уст, это лишнее. Зато серафим Кроули, некогда лишённый золотых крыльев, но не разжалованный в сане, - пикантнейшая сплетня. С одной стороны у него выводок живых деточек – главного достояния, важнейшего наследия кучи родовитых семей, с другой – сотни зарытых в землю трупиков, секретное кладбище. И первые задорно топчутся по вторым. Скажите, вы готовы проверять, прикроет ли вашу задницу Верховный Советник, окажись история на слуху? Или полагаете, что в этом случае именно ваша постель может опустеть тёмной-тёмной ночью, а ферма морских свинок – остаться без завтрака?

Он не дал ей Кровной Клятвы в тот вечер, оставляя в неприятном режиме ожидания. Рождество включило паузу, требуя присутствия на спектакле.

Лишь со смертью студентов Донни и Моники, с возвращением пиратки в Джерси, с побега мальчишки из башни, когда удушливую тишину выдрессированных СМИ прорвало, Кроули написал Уокер ёмкое «Твоя взяла».

Его Ребекка расценила приглашением.

В тот день, в академии, она заключила сразу две Клятвы Крови – с директором и с раненным, перештопанным ею Фенцио, а теперь, выходило, вернула оба должка.

Её и дочь оставили в пределах допросной.

После сатанинских мужей дверь никого не удерживала, жалобно хлябая сопливым замком, но Эрагону нужно было сохранять видимость порядка.

Равнодушно отреагировав на сообщение об ушедших взломщиках, он и Кроули перешёптывались в коридоре, а когда вернулись, директор позвал пиратку скрепить охранную грамоту.

Без всякого удовольствия Бекку в кабинет пригласил Верховный Советник. Сначала внимательно смотрел, барахтаясь в чужом настроении, как в купели, а потом подмахнул приглашение на Совет.

– Он снова оказался прав: ты – смышлёная, славная девочка. – И добавил, - правила знаешь: сначала голосует палата серафимов, но окончательное решение принимает Оракул.

Бездушная машина, полная магии. Артефакт из фильма ужасов категории «Z».

Этот образчик колдовства не располагал к себе при первой встрече.

С тех пор её мнение не поменялось.

Но кое-что на пути к Оракулу женщина держит в голове: реликт служит единственной цели – чтить Указы. И если серафим, представший перед потусторонней силой, нарушил их, он лишится золотых крыльев.

Однако и Совет, и Эрагон, в курсе – законов Уокер не нарушала.

***

Лорина соседка по комнате обнаружила увядший трупик первой.

И пока, всей толпой, они двигались к стадиону, не переставала голосить: «Откуда здесь могла взяться чайка?! Всё это недобрый знак!».

– Плакальщица с погоста! – Сэмюель презрительно фыркнул в сторону девчонки. – У чаек просто нет такого толкового маркетолога, как у лебедей, и их сделали крайними. – Рука об руку, они с Уокер заметно отстали от Ади с Мимз. – Значит, твой сон повторяется?

– Угу, Лигия мне снится каждый месяц – с весны. – У костеля́на всем второкурсникам впервые выдали белую спортивную форму, как у команд, и теперь Вики тащила ту на вытянутых руках. – И каждый сучий раз, - она досыпала в голос мрачности и возвела глаза к небу, точь-в-точь как вопившая над чайкой София, - я его помню.

– Прекрати, Виктория - хохотнул Сэми, - роль тревожного гея за кулисой – моя! – А потом посерьёзнел, - прям помнишь?

– Прям помню! – Непризнанная сделала паузу. – Чётко, а не так, словно то ли было, то ли не было…

– Примерно это я отвечал своей матери, когда она стала живо интересоваться моим сексуальным опытом с женским полом.

– И что, верила?

– До поры, до времени. До слишком коротких рыжих волос на моих водолазках.

– Она… ну-у, она же не одобряет, да?

– Она искусно делает вид, что её это не касается. Я? Подыгрываю. – У каждой семьи свои маленькие трагедии, свой контент категории «Не выносить из избы», ангел давно это понял. – Есть два Сэмюеля – сына Томáса. Первого вы знаете по академии, второй редко и вынужденно бывает в отчем доме, неся повинность в основном в летние каникулы. Тот, тебе неизвестный Сэми, невероятно скучный парень, который вынужден вести дела, потому что иных мужчин в его роду нет.

– Познакомишь меня с ним? – Расчувствовалась Вики.

– Когда-нибудь знакомства с этим душнилой никому не удастся избежать. Как прорицатель говорю! – Он поскрёб кончик носа, на котором ещё не выцвел загар, - насчёт снов… не забивай себе голову, Уокер. Что-то грядёт, многим запоминаются сны – такова малая плата за энергию, которая окружает нашу планету. Когда из последней слишком много черпают, её начинает лихорадить. Мы все это чувствуем, иногда оно выражается в сновидениях.

– То есть войны нам не избежать, поэтому нужно расслабиться и получать удовольствие? Имей ввиду, в теле моего послания зарезервировано место под шуточки про анал!

– ДА ЧТО Ж ТАКОЕ?! – Голос рыжего взревел над ухом. – На минуту отвернулся, и вот – опять!

– Иди-иди, - хохотнула Непризнанная. – У меня с Сэмом научное изыскание. Мастер-класс по обмену премудростями.

– То есть, ты и Лю…бовь всей твоей вечности уже и!.. – Сын Матильды оживился, оказался слева от Уокер, сравнял шаг, - нужны подробности, Виктория Похотью Крещённая из Дома Кримпая, от крови двенадцатиперстной кишки, первая этого имени, Королева Бусиков, Оргий и Двойных Проникновений, владычица одного королевича и хранительница всех его паховых областей, заднепроходимая, правительница Содома и Гоморры, кхалиси Вакуумно-Волновых Стимуляторов, Разрушительница Очка и Твою-Ж-Матерь Раздраконивания!

– О Боги! – Она двинула его под рёбра. – Это был самый ёмкий дисклеймер, что ты посмотрел «Игру престолов»!

– Ага, - просиял Ади, бросая на Сэмюеля полуголодный взгляд. – Так о чём вы говорили?

– О чём бы мы не говорили, - замял тему ангел, - не вздумай с порога заряжать в живого человека своей подборкой топ три среди лубрикантов.

– Во-первых, она – мёртвый человек. Во-вторых, кто тебе сказал, что нельзя? – Смотри, какое у Вики заинтересованное лицо! – В доказательство рыжий крутанул девичью мордашку. – Сразу видно, ей ещё в новинку присаживаться хорошеньким, пышненьким задиком на дорожные конусы. Так друзья мы ей или кто?

Раздевалки на стадионе поделили на мужскую и женскую. И если в первой действо развивалось быстро и незамысловато, девичья половина превратилась в ярмарку тщеславия, пресс-центр и общество отборных сплетен разом.

– Клянусь урожаем, если он продолжит игнорировать меня в поезде в эту пятницу… - Наама с трудом втискивает плотные ноги в трико, - я отрежу ему уши и скормлю их школьному дракону!

– Если ты оденешься куриным филе, твои шансы с Голиафом сильно вырастут, - вторит Санса.

– …добрались почти до Тимóра, но колесничий отказался подлетать ближе, - на одной из скамеек, болтая с сокурсницей, Лилу шнурует высокие ботинки. Это её заключительный учебный год, а последние три она играет за фракцию Светлых в Крылоборство. Но пока где-то за стеной свои протекторы примиряет адское отродье, им всё ещё не светит Кубка. – Покружил в воздухе, показал нам шельф и повернул обратно.

– Я хотела перехватить брата в Горах Основателей, но матушка запретила, сказала, нынче в тех местах неспокойно из-за этого… Маль-бон-те… хорошо, что получилось встретиться на королевской свадьбе. – Зеленоволосая демоница, чьего имени Уокер не знала, задерживает на ней взгляд. – А вот и невеста! Ну привет что ли!

– Привет. – Впервые в жизни Виктории мечтает уменьшиться до размеров молекулы.

– Меня зовут Эсфирь. Нас представляли на празднике. Запомнила меня среди двух с лишним тысяч гостей?

– Тебе ответить вежливо или честно?

– Значит мне не врали, говоря, что ты – потешная. – Эсфирь оскалилась. Зубы у неё были маленькие и острые, а между передними резцами сияла щербинка. – Моего отца зовут адмирон Лавр, он служит Сатане. Безобразный седой старик, который был против вашего брака.

Не зная, как реагировать на публичное откровение, Уокер потеснее перехватила форму: «И что мне тебе ответить? «Ноль осуждения, мы сами были против нашего брака»? Или «А твой папаша, часом, не в деменции?».

Ей следует пошутить?

Промолчать?

Оскорбиться?

Наги́ра учила некоторым премудростям, но не учитывала главного: академия – квазимирок в собственном соку и правила, актуальные для столицы, здесь попросту не работают.

У Эсфирь две тяжёлые косы цвета васаби в нью-йоркской забегаловке, а кончики пушистые и от краски торчат колом. Уши увиты пирсингом: серьги мерцают в мочках, полусферами расходятся по хрящам. Ногти на руках покрашены в чёрный, а на пальцах множество колец.

Маленькие детали.

Прямолинейное, лоб в лоб, добродушие.

Если Уокер что-то смыслит в других людях, то новой знакомой всё равно и на неё, и на свадьбу. С огромным удовольствием Эсфирь терпеть не может своего отца.

Наверняка, Лавр из тех адмиронов, кто уверен, что место женщины – возле мужчины, а всё земное вызывает в нём ужас, граничащий с ненавистью. Отсюда и провокационные зелёные патлы, и многочисленные цацки, как у альтушек.

Её родитель недоволен адской невесткой, но дочь недовольна своим папашей.

Да за одно только это Непризнанная уже будет нравиться Эсфирь!

– Если твоему отцу необходимо разочароваться мной полностью, пригласи меня спеть.

– Хах! – В глазах зеленовласки определённо загорелось воодушевление. – Обещай, что не откажешь, если приглашу!

– Хватит копаться! – Вмешалась Мими, беззастенчиво растолкав толпу. – Почему ты ещё одета?

– А я должна быть раздета?

– Ты видела, какой у нас новый тренер по Полётам? – На подругу дочь Мамона зыркнула, как на душевнобольную. – Меня бы даже замужество не остановило!

Но никакого красавчика-педагога на стадионе не оказалось. Вокруг лежал ещё летний газон, намытым блеском сверкали сидения, а в судейской чистоту наводила круглая, напоминавшая печь, бабка из персонала.

В ожидании студенты рассосались стайками. Команды Тёмных и Светлых разделились по составам, всем остальным было предписано топтаться на местах.

– Ну и какогó это? – Рядом возникла Лора. Кивнула на Люцифера в новой, пошитой для сборной форме из самогó Чертога – нашивки сменились на золотые вензеля, низ – стал теснее в бёдрах. – Какогó быть замужем?

– Он не храпит. Это плюс.

– СМИРНО!

Палмер собиралась что-то добавить, но стадион прорезало зычным воплем – сиреной городской безопасности.

– Это что?.. – Мими схватила Уокер за руку, в ужасе тыча пальцем вперёд. – Это кто?!

– Это Астр.

– Нет!

– Я уверена, что это он.

– Кто это там? За ним?? Непризнанная???

– Вам было сказано: «Смирно!». – Когда после второго вопля Астр очнулся и отступил в строй, Виктория рассмотрела старуху с судейской трибуны. – Ты потратил две минуты моего академического часа, молодой человек, и остаёшься после пар – будешь приводить стадион в порядок! – Мозолистым пальцем она ткнула старшекурснику в грудь и двинулась дальше, разглядывая лица. – Меня зовут фрау Гербертильвальданивальпиотида.

– Серьёзно?! – Не удержался Маджески.

– Нет, идиот! – Сравнявшись с Энди, бабка ловко прописала тому саечку, - я так шучу, разряжаю обстановку. Меня зовут фрау Гертруда. Всё понятно?! – Пара неуверенных кивков и никакого ответа. – Я – первородный ангел. Бывший офицер Небесного Войска. Когда ушла на пенсию по выслуге лет в чине старшего командующего, продолжила работать в Цитадели в Отделе Земного Правопорядка, долгое время жила среди людей в стране Германии, отсюда и «фрау»! У меня нет научного звания, поэтому называть меня профессором вы не можете, ко мне я требую обращаться «фрау Гертруда» и никак иначе! Это ясно?!

– Не пей вина, Гертруда, натоща-а-а-к, - в плотно сбитых рядах старшекурсников тоже решили разрядить обстановку.

Фрау-бабка мигом навострила уши, определила, откуда исходит звук, и с молодецкой удалью возникла рядом:

– Каин, сын Клавдия, полагаю? – Загородивший товарища Голиаф сдулся под взором тренера на три солидных размера и ретировался. – Щуплые руки, жидкие волосы, острый нос… Вылитый дед, которого я, лишив ноги, знатно отмудохала в битве за Септенти́р! Ещё один писк, и ваши судьбы с покойным предком удивительным образом переплетутся!

Как по команде, Виктория переглянулась с подругой: «Твою ж мать! Откуда они её вытащили?!». Очевидно, ангельские крылья достались старухе по блату – фрау Гертруда должна была родиться в Огненной Бездне или в адских мартеновских печах.

– Самые любопытные, - лающим голосом продолжала педагог, - успели срисовать моего камердинера, который доставил меня вчера, седьмого сентября, в эту богадельню. По наивности, молодые люди, вы решили, этот красавчик – ваш будущий учитель. Теперь, с огромным удовольствием, я вас разочарую. Вам придётся иметь дело со мной. – Она дошла до конца строя и повернула обратно. – Пусть никого из присутствующих не смущают мои годы, большинство из вас я обыграю в Крылоборстве один на один. А правила чту, как нашего Создателя! Во время Многовековой войны на меня было совершено не меньше дюжины покушений, четырежды я угождала в плен, пять раз бежала из плена, представала перед военным трибуналом Нижнего мира, два года скиталась хворой по непризнанным рубежам и чуть не умерла от потери крови в Пустошах! – Гертруда замерла среди студентов, исподлобья зыркая на каждого. – Поэтому, что бы вы о себе не думали и чьими детками не являлись, - взор её упёрся в Люция, и от удовольствия бабка причмокнула, - мне на это наплевать. Я выбью из вас всё ваше дерьмо!

– Она – конченная! – Спустя час, мокрая до седьмого пота, дочь Мамона упала на траву, - контуженная, сидевшая нацистка!

Не в силах повернуться, Уокер перекатилась на бок:

– Прóклятая должность!

– Я напишу отцу! – Не унималась демоница. – Он был главой Попечительского Совета в прошлом году и, скорее всего, его изберут в этом. Это же возмутительно, что такая, как эта Гертруда, учит детей и…

– Ори ещё громче, малышка Мими, - нечто тёмное и красивое заслонило небо, представая в облике солнцеликого, - а то карга недостаточно хорошо слышит тебя в судейской.

– Люцифер, ну ты видел! – Вскочить у брюнетки не вышло и, в запале, она просто подёргала ногами в воздухе. – Она же чокнутая! Безумица!

– Прóклятая должность. – На дочь Мамона он не смотрел, поэтому её «Муж и жена – одна Сатана!», сказанное яростным шёпотом, не заметил. Якобы равнодушно скользнул глазами по уокерским, распростёртым по газону частям тела, и произнёс, - для тебя нет никакого места в командах, пока в конце сентября не пройдёт повторная Инициация, Непризнанная, но не думаю, что оно появится после: пока ты никак не проявила себя в Крылоборстве.

– Они могут вырвать мне крылья прямо сейчас! – Утыкаясь в клевер, рявкнула Виктория. – Не понимаю, зачем ждать целый месяц и устраивать шоу. – Как обряд не назови, это всё рано будет больно.

– А я?! А мне – место?! – Покой не спешил возвращаться к демонице. – Дай угадаю! Карга сказала, что всех новобранцев в сборные будет отбирать лично, руководствуясь принципами чистоты крови и правильной формой черепа?!

– С обязательной проверкой на девственность.

– Ну тогда я точно не прошла!

– Придётся восстанавливать, Мимз, - назидательно кивнула ей Вики.

– Думаешь?

– Такова цена, таков путь! – Ещё усерднее закивала Уокер.

– Слышал, в Тáртаре можно найти специальные зелья…

– Да вы оба меня разводите! – Брюнетка резво села и стукнула по траве в знак своей неопровержимой правоты.

– Нет, дочь Мамона, тебя развожу только я, а эта девица меня преследует и отбирает лавры. – «У нас с ней, видите ли, отношения теснее, чем у Вельзевула с серпом», - с большой неохотой сын Сатаны оторвался от созерцания уокерских ног, уступил авансцену солнцу и направился к раздевалке. – Во вторник в семнадцать первая тренировка, Мими. Опоздаешь – возьму на это место Филемона.

– Что?!

– Что?

– Я в команде?!

– Да. – Донеслось с ветром. – Место правого либеро твоё.

***

Позапрошлой ночью этот жуткий в своей уродливой красоте город смыло. В одночасье небо из звёздного стало чёрным. Грозы натужились, а затем шарахнули залпом из десятка молний.

Прежде Бонт не видел ничего подобного.

Одежда вымокла за секунды. Отяжелевшие крылья прилипли к спине. А ещё было страшно – очень по-детски. Словно непогода – предвестник несбывшихся планов.

Он долго метался по проулкам, что служили укрытием, но теперь каждый склад, каждый запасный вход в череде мастерских, ранее стоявших настежь, был наглухо запечатан магией.

Улицы поредели, ставни позакрывались, по щербатой брусчатке бурным потоком потекла вязкая грязь. Исчезли даже бáку, которых тут водилось – хоть отстреливай. Твари определённо знали, где укрыться от стихии, в какой-то степени это был и их город.

Бáку знали, а Маль нет.

Поэтому последние двое суток, с десятого на двенадцатое число, ночевать пришлось под мостками на ярмарочной площади. На этой сцене в хорошие дни давали представления, в плохие – рубили головы, а розгами за неповиновение тут секли всегда.

Это ему сообщил его сосед по нужде: пропитой, нищий старик, чьи зубы и молодость давно сгинули.

– Н-аится?

Бонт думал, что забулдыга спит, вот и посматривал на Чертог сквозь щели в досках.

Считал уже не дни, часы.

– Смотрю, не смыло ли нас.

– Не-е-е-е, - важно протянул дед, - д-о-ец, гово-ю, тебе н-аится.

«Д-о-ец» – это, стало быть, «дворец». Отсюда до холма, увенчанного королевским зáмком, словно каменной шапкой, рукой подать.

Пейзаж маячит сбывшейся мечтою.

Вот он – Мальбонте – перед которым раскинулся Чертог. И от гард в префектуре мужчина ушёл, и успешно прятался больше недели, и язвы на лице не мучили, только подмогой его не пахнет.

Но всё изменится.

И изменится завтра.

Прежде полукровка не видел подобных городов. Да и существовали ли подобные?

Из своего детства он не помнит ни семейного завтрака, ни тёплых объятий, а то, что печатали в «Писании» про его родителей, старается забыть. Быть может, мать и отец когда-то жили в Цитадели, и часто брали Бонта на прогулку по торговым улицам вроде этих? Только чище и опрятнее. Или у них имелся особняк – пышное имение, где в сентябре воздух звенел от подгнившего на деревьях торна?

Кутаясь в мантию, он гонит фантазии.

«Всё должно было сложиться иначе», - он не знает, про что конкретно думает. Это про ожидание в лоне противника? Про собственную судьбу? Ответа нет, и мужчина продолжает рассматривать стрельни, купола, башни.

Адский зáмок мрачный и выглядит зубастым в своей неприступности.

От мысли, что у Люцифера, словно в насмешку, есть всё, чего не хватает ему, Мальбонте, физически тошнит. Скрытый кулисой грозы дворец – его дом, наполненный воспоминаниями. Недружелюбный город вокруг – в детстве служил полным приключений плацдармом.

Инфернальный хлыщ мчал по здешним мостовым, хоронил секретики в тёмных переулках, без ведома родителей сбегал в доки. Это его невидимый Летучий Голландец возвышался над верфью. Это его флаг с Чёрным Драконом реял на мачте. Это его лицо обжигало солнце и жалили солёные брызги. Он стругал тут палки, представляя, что перед ним мечи; играя в прятки, взлетал на крыши домов; копался в песке; жевал огненный мох; впервые целовался с девчонкой и до кровавых соплей сражался в драках.

Утопая наравне с улицами, Маль чувствует себя мокрым от не своих воспоминаний который вечер подряд. И делает пугающее заключение: эта столица – чужая, полная ностальгических кадров книга, где каждый угол щерится грозным «Ты – не гость, тебя не приглашали полистать наш альбом».

Чертог – вотчина того, другого, вписанного в главные враги «персонажа».

Вотчина, которой у Маля никогда не было.

«Я тебя ненавижу», - обычно в эти словá вкладывают тонну эмоций, но голос в голове звучит спокойно. Он примирился с догмой. С таким же успехом этим тоном можно говорить, что в семь утра начнёт светать и что птицы летят на юг к скорым холодам.

Сам того не ведая, сатанинский подонок забрал у Маля всё, чего у него никогда не было. И вынужденно скитаться по Чертогу – всего лишь последняя капля; финальный штрих, после которого ставят подпись.

Город принадлежит адскому отродью.

А у Мальбонте нет никакого города.

Значит, он уничтожит этот.

– У меня не будет воспоминаний, но и твои я испепелю. – Иллюзии на собственный счёт исчезли, уносимые селями. Он знает, так рассуждают только отрицательные герои. Обуреваемые не столько помыслами о справедливости, сколько желанием отомстить. Пусть так: пусть именно Бонт будет плохим, и Девушка С Именем не ошиблась, когда говорила, что, сея добро огнём и мечом, рискуешь стать главным злодеем.

– Шо го-оишь, хлопчик? – Пьяный тетеря зыркает подслеповатым глазом. Уродствует.

– Старик, прошлым вечером ты восхищался королевской свадьбой…

– Было дело, поили в ту ношь в таве-нах… фьюх! – Не найдя достойного эпитета, в темноте мостков издают слюнявый, восхищённый свист.

– Выходит, по нраву тебе правление монаршей семейки?

– А то как ше! – И снова это смачное свисточмоканье. – Долгих лет ца-сфия батюшке нашему и ко-олевишу!

С таким звуком покойница Вефания вечно лезла целоваться, когда не пыталась ему сосать своим разболтанным, звенящим, словно цинковое ведро, ртом.

Дрожь омерзения.

– Ты глуп, болен и стар. – Под сценой особо не разбежишься, сюда Бонт влезал, складываясь в три погибели, поэтому ничтожное существо напротив не погибнет от его рук. Но если всмотреться, видно, как пьяница начинает хрипеть от чужой магии, как отчаянно молотит пальцами по своим груди и шее. – Сдохни, никакие Люцифер и Сатана тебе не помогут! Они уже никому не помогут! Просто не справятся. Сдохни-сдохни-сдохни! – Магический узел, завязанный в теле нищего, Маль сжимает до побелевшего кулака. – И помойная яма, которую вы все именуете столицей, скоро будет стёрта с лица Империи. – Хлоп – лопнувшее лёгкое. Именно так должна звучать его триумфальная музыка побед. – Ваши лекарни, хабы, амбары с зерном и ленсом… всё смоет дождём! – Хруст рёбер знаменует конец. Старика больше нет. То, что осталось, лежит тяжёлой, привалившейся к мосткам кучей. – И дождь этот будет горячим и зелёным – очищающим!

В один удар сметая дóски перед собой, Бонт выбрался из-под сцены – он не станет сидеть с покойником, у него есть дела.

Старик был щербат и не трезв, но всё равно сохранял наблюдательность. Взирая на дворец, Малю нравилось, что он видел. Но не подсвеченная молниями архитектура, а восточный склон холма.

Это там пролегали катакомбы. Там же плутала канализация, по которой Зигза однажды совершил побег.

Последняя вылазка привела рáззака к завалу и позволила поквитаться с Бердом. Значит, тело ещё внутри: лежит, смердит, ждёт второго пришествия.

А Бонт – мессия, и второе пришествие – это как раз его профиль.

Примечание к части

Три совершенно шикарных сцены на целых 10 артов в исполнении художницы Адапост лежат тут ---> https://clck.ru/3UUZYd

(не забывайте пролистать альбом вправо, чтобы оценить живые рисунки, не AI-генерации)

Заодно анонсирую конкурс по случаю шестилетия Завета. Призы гарантированы каждому участнику, а первые три места получат деньги.

Подробности можно почитать у нас:

В VK ---> https://clck.ru/3UUZdG

Или в Инсте ---> https://clck.ru/3UUZdm

С днём рождения и Завет, и нас с вами. Вестрены вон в Америке вообще всё 4-ое июля салютами херачат, явно празднуют. ;р

Наслаждайтесь, кошОчки! ;*